Василиск Семенович Бородавкин сменил на посту градоначальника города Глупова Бригадира Фердыщенко. Бородавкин отличался жаждой деятельности, которая страшила глуповцев. Он «поражал расторопностью и какою-то неслыханной въедливостью, которая с особенной энергией проявлялась в вопросах, касавшихся выеденного яйца. Постоянно застегнутый на все пуговицы и имея наготове фуражку и перчатки, он представлял собой тип градоначальника, у которого ноги во всякое время готовы бежать неведомо куда…». О Бородавкине известно также, сто он постоянно кричал, имел хороший аппетит и ел с поспешностью. Вообще все его действия сопровождаются какой-то спешкой, абсолютно необоснованной. А недремлющее око! Это же просто доказательство вечной работы мозга. Если не принимать во внимание всю комичность образа и обстановки, то в сознании читателя вполне может сформироваться образ деятельного градоначальника, который заботиться о своих подопечных, всеми силами пытаясь улучшить их положение.
Правление Бородавкина названо эпохой войн за просвещение. Градоначальник стремился возродить порядки, назначенные единственным достойным, по его мнению предшественником – Двоекуровым. Под вполне серьезным названием скрывается ряд глупых «сражений», имевших поводами горчицу, пользу каменных фундаментов, персидскую ромашку и слух об учреждении в Глупове академии. «Благие» намерения градоначальника обернулись бедственным положением глуповцев (об этом сам «просветитель» узнал слишком поздно).
В мечтах Бородавкин захватывал Византию, а потом шел
На Драву, Мораву, на дальнюю Саву,
На тихий и синий Дунай,
словно великий полководец.
Таким образом, приблизительный план его действий на посту градоначальника включал собой захват Византии, просвещение народа и, как следствие, всеобщее уважение и почет.
Добившись того, что глуповцы признали и горчицу (этот поход был самым длительным), и персидскую ромашку и прочие «полезные» изобретения, Бородавкин обнаружил полное разорение своих владений. А тут еще как назло французская революция, которая заставила доблестного градоначальника сомневаться, а потом и вовсе разочароваться в войнах за просвещение и начать обратный процесс – войны против просвещения.
Нетрудно догадаться, что народу жилось несладко из-за меняющихся прихотей Бородавкина. Самым ужасным явлением для глуповцев стали фантастические оловянные солдатики, наливавшиеся кровью и разрушавшими хозяйство города. Использовались и другие методы, а именно: порка («ни один глуповец не мог указать на теле своем места, которое не было бы высечено»), прокламации, развешанные по улицам и вызывавшие полное недоумение и прочие наказание за бунты, которых по существу-то и не было. «Глуповцы даже усиленно добивались, чтоб Бородавкин пролил свет в их темные головы, но успеха не получили, и не получили именно по вине градоначальника». Для законопослушных граждан правление Бородавкина закончилось разорением дворов и полным непониманием истинных целей «просветителя»…
В изображении градоначальника нельзя не отметить сатирические приемы. Прежде всего, это типизация: автор даже подчеркивает, что Бородавкин представлял собой особый «тип» градоначальника – расторопного и въедливого. Затем, гротеск: Салтыков-Щедрин придает герою фантастические черты (не закрывающийся глаз), а также преувеличивает возможности оловянных Солдатов (они наливались кровью, разговаривали и разрушали дома). И наконец документы, составленные градоначальником – это абсолютная пародия на государственные законы и прокламации.
Таким образом, в части «Войны за просвещения» Салтыков-Щедрин открыл перед читателем еще один тип градоначальника, прикрывающегося благородными целями.
Тем временем:
...
Жалко... да нет - хорошо, что никто не видал, как взглянула
Ты на сестрицу, когда та приходила сюда
Куклу свою показать. Право, мне кажется, всех бы
Вас мне хотелось обнять. Даже и брат твой, шалун,
Что изучает грамматику в комнате ближней, мне дорог.
Можно ль так ложно вещи учить его понимать!
Как отворялися двери, расслушать я мог, что учитель
Каждый отдельный глагол прятал в отдельный залог:
Он говорил, что любить есть действие - не состоянье.
Нет, достохвальный мудрец, здесь ты не видишь ни зги;
Я говорю, что любить - состоянье, еще и какое!
Чудное, полное нег!.. Дай нам бог вечно любить!
< 1847 >
* * *
Я знаю, гордая, ты любишь самовластье;
Тебя в ревнивом сне томит чужое счастье;
Свободы смелый лик и томный взор любви
Манят наперерыв желания твои.
Чрез всю толпу рабов у пышной колесницы
Я взгляд лукавый твой под бархатом ресницы
Давно прочел, давно - и разгадал с тех пор,
Где жертву новую твой выбирает взор.
Несчастный юноша! давно ль, веселья полный,
Скользил его челнок, расталкивая волны?
Смотри, как счастлив он, как волен... он - ничей;
Лобзает ветр один руно его кудрей.
Рука, окрепшая в труде однообразном,
Минула берега, манящие соблазном.
Но горе! ты поешь; на зыбкое стекло
Из ослабевших рук упущено весло;
Он скован, - ты поешь, ты блещешь красотою,
Для взоров божество - сирена под водою.
< Июль 1847 >
* * *
Ее не знает свет, - она еще ребенок;
Но очерк головы у ней так чист и тонок,
И столько томности во взгляде кротких глаз,
Что детства мирного последний близок час...
