... Он воспитывался в Париже, был богат, умен, образован, остер,
вольнодум, сидел в Петропавловской крепости по делу 14 декабря и был в числе
выпущенных; ссылки он не испытал, но слава осталась при нем. Он служил и
имел большую силу у генерал-губернатора. Князь Голицын любил людей с
свободным образом мыслей, особенно если они его хорошо выражали
по-французски. В русском языке князь был не силен.
В. был лет десять старше нас и удивлял нас своими практическими
заметками, своим знанием политических дел, своим французским красноречием и
горячностью своего либерализма. Он знал так много и так подробно,
рассказывал так мило и так плавно; мнения его были так твердо очерчены, на
все был ответ, совет, разрешение. Читал он все - новые романы, трактаты,
журналы, стихи и, сверх того, сильно занимался зоологией, писал проекты для
князя и составлял планы для детских книг.
Либерализм его был чистейший, трехцветной воды, левого бока между
Могеном и генералом Ламарком.
Его кабинет был увешан портретами всех революционных знаменитостей, от
Гемпдена и Бальи до Фиески и Арман Кареля. Целая библиотека запрещенных книг
находилась под этим революционным иконостасом. Скелет, несколько набитых
птиц, сушеных амфибий и моченых внутренностей - набрасывали серьезный
колорит думы и созерцания на слишком горячительный характер кабинета.
Мы с завистью посматривали на его опытность и знание людей; его тонкая
ироническая манера возражать имела на нас большое влияние. Мы на него
смотрели как на делового революционера, как на государственного человека in
spe 2.
Я не застал В. дома. Он с вечера уехал в город для свиданья с князем,
его камердинер сказал, что он непременно будет часа через полтора домой. Я
остался ждать.
Дача, занимаемая В., была превосходна. Кабинет, в котором я дожидался,
был обширен, высок и au rez-(180)de-chaussee 3, огромная дверь вела на
террасу и в сад. День был жаркий, из сада пахло деревьями и цветами, дети
играли перед домом, звонко смеясь. Богатство, довольство, простор, солнце и
тень, цветы и зелень...