Сказки Салтыкова-Щедрина обычно определяют как итог его сатирического творчества. И такой вывод в какой-то мере оправдан. Сказки хронологически завершают собственно сатирическое творчество писателя. Как жанр, щедринская сказка постепенно вызревала из фантастических и образных элементов его сатиры. Немало в них и фольклорных заставок, начиная от использования формы давно прошедшего времени (“Жил-был”) и заканчивая обильным количеством пословиц и поговорок, которыми они пересыпаны. В своих сказках писатель затрагивает множество проблем: социальных, политических и идеологических. Так, жизнь русского общества запечатлена в них в длинном ряду миниатюрных картин. В сказках представлена социальная анатомия общества в виде целой галереи сказочных образов. Сказку “Карась-идеалист” отличает система идей, которая отвечала мировоззрению самого Щедрина. Это вера в идеал социального равенства и вера в гармонию, во всеобщее счастье. Но, напоминает писатель: “На то щука в море, чтоб карась не дремал”. Карась выступает в роли проповедника. Он красноречив и прекрасен в проповеди братской любви: “Знаешь ли ты, что такое добродетель? — Щука разинула рот от удивления. Машинально потянула она воду и... проглотила его”. Такова природа всех щук — жрать карасей. В этой крохотной трагедии Щедрин представил то, что характерно всякому обществу и всякой организации, что составляет природный и естественный закон их развития: есть сильные, кто ест, и есть слабые, кого едят. А общественный прогресс — это обычный процесс пожирания одних другими. Конечно, в демократических кругах подобный пессимизм художника вызвал споры и нарекания. Но прошло время — и щедринская правота стала правотой исторической. Но доставалось в сказках не только интеллигенции. Хорош и народ в своей рабской покорности. Страшные картинки нарисовал писатель в “Повести о том, как один мужик двух генералов прокормил”. Вот портрет крестьянина. “Громаднейший мужичина”, на все руки мастер. И яблок с дерева достал, и картофель из земли добыл, и силок приготовил для рябчиков из собственных волос, и огонь извлек, и провизии напек, и пуха лебяжьего набрал. И что же? Генералам по десятку яблок, а себе “одно, кислое”. Сам и веревку свил, чтобы генералы держа ли его ночью на привязи. Да еще готов был “генералов порадовать за то, что они его, тунеядца, жаловали и мужицким его трудом не гнушалися!” Сколько генералы ни ругают мужика за тунеядство, а мужик “все гребет и гребет, да кормит генералов селедками”. Трудно представить себе более рельефное и отчетливое изображение нравственного состояния крестьян: пассивная рабская психология, невежество. Щедрин словно видит русский народ глазами Порфирия Петровича из “Преступления и наказания” Достоевского. Тот прямо называл мужика иностранцем, настолько недоступен был для него образ мыслей, поведение и мораль русского народа. У Щедрина подобное отношение к своему народу приобрело притчеобразную и доступную форму. Щедрин любуется силой и выносливостью мужика, которые для него так же естественны, как и его беспримерная покорность, доходящая до идиотизма. В этом контексте нехарактерна сказка “Медведь на воеводстве”, где мужики все-таки теряют терпение и сажают медведя на рогатину. Однако Топтыгин 2-й в этой сказке не столько эксплуататор, сколько обычный грабитель, этакий Маныл Самылович Урус-Кугуш-Кильдибаев из “Истории одного города”. А разбойников на Руси никогда не жаловали — отсюда и рогатина. В своих сказках Щедрин полон сарказма. В них он никого не жалует. Достается всем: и правым и неправым, и карасям и щукам, и русским либералам, и самодержавию, и мужикам русским. Вспомним моральный кодекс вяленой воблы: “Тише едешь, дальше будешь; маленькая рыбка лучше, чем большой таракан... Уши выше лба не растут” — вот что Щедрину особенно противно, аккуратная серость. Против нее протест, язвительная сатира сказок. И все же сказки Щедрина актуальны и сейчас, а следовательно, общество наше стабильно: карасей глотают, генералов кормят, вобла проповедует, здравомыслящий заяц с лисой играет, — в общем, все по-прежнему: “Всякому зверю свое житье: льву — львиное, лисе — лисье, зайцу — заячье”.
Источник:http://www.litra.ru/
Тем временем:
... До сих пор одни поэты германские, нам современные, хорошо поняли
Феокрита: Фосс, Броннер, Гебель произвели идиллии истинно народные;
пленительные картины оных переносят читателя к той сладостной жизни в недрах
природы, от которой нынешнее состояние общества так нас удаляет; они вселяют
даже любовь к сему роду жизни. Успех сей производят не одни дарования
писателей: Санназаро, Гесснер имели также дарования. Германские поэты
поняли, что род поэзии идиллической, более нежели всякий другой, требует
содержаний народных, отечественных; что не одни пастухи, но все состояния
людей, по роду жизни близких к природе, могут быть предметами сей поэзии.
Вот главная причина их успеха. Где, если не в России, более состояний людей, которых нравы, обычаи,
жизнь так просты, так близки к природе? Это правда, русские пастухи не
спорят в песнопении, как греческие; не дарят друг друга вазами и проч.; но
от этого разве они не люди? Разве у них нет _своих_ сердец, _своих_
страстей? А у других простолюдинов наших разве нет своей веры, поверий,
нравов, костюмов, своего быта домашнего и своей, русской природы? Наши
многообрядные свадьбы, наши хороводы, разные игрища, праздники сельские,
даже церковные суть живые идиллии народные, ожидающие своих поэтов. Как умел
Феокрит всем этим пользоваться! Желая описать, например, _Праздник
Ад_о_ниса_, как он искусно возвышает похвалу его, влагая оную в уста лиц
низшего состояния. Идиллию сию я перевесть осмелился. Одна из труднейших, по
множеству пословиц и простонародных оборотов, она в переводе, может быть, не
удовлетворит требованиям знатоков языка греческого; но да простят слабости
перевода за намерение познакомить сколько-нибудь читателей, не знающих
по-гречески, с одним из необыкновенно оригинальных произведений поэта
древнего, которое более других его идиллий доказывает, что и в новейших
литературах идиллия также существовать может, если поэты будут уметь,
подобно Феокриту, пользоваться предметами...
