Карась-идеалист — герой одноименной сказки. Живя в тихой заводи, благодушествует и лелеет мечты о торжестве добра над злом и даже о возможности урезонить Щуку (которой отродясь на видывал), что она не имеет права есть других. Ест ракушек, оправдываясь тем, что «сами в рот лезут» и у них «не душа, а пар». Представ перед Щукой со своими речами, на первый раз был отпущен с советом: «Поди проспись!» Во второй — заподозрен в «сицилизме» и изрядно покусан на допросе Окунем, а в третий раз Щука так удивилась его возгласу: «Знаешь ли ты, что такое добродетель?» — что разинула рот и почти невольно проглотила собеседника». В образе Карася гротескно запечатлены черты современного писателю либерализма. Ерш — тоже персонаж этой сказки. Глядит на мир с горькой трезвостью, видя всюду распрю и одичалость. Над рассуждениями Карася иронизирует, уличая его в совершенном незнании жизни и в непоследовательности (Карась возмущается Щукой, но сам ест ракушек). Однако признает, что «все-таки с ним одним по душе поговорить можно», и временами даже слег-ка колеблется в своем скептицизме, пока трагический исход «диспута» Карася со Щукой не подтверждает его правоты.
... Но,
покуда у нас нет средств добраться до прозаической потаенной литературы, мы
начинаем наш сборник с стихотворного отдела и попытаемся проследить наше
гражданское движение в стихотворной литературе.
Мы собирали и станем собирать все, что возможно, все, что было и что
теперь прибывает. Мы не гонялись за выбором произведений исключительно
художественных. Мы не устраняем - как еще недавно было общепринятым мнением
- возможность совпадения политического содержания с изящно-поэтической
формой. Мы убеждены, что в нее способно облечься всякое живое содержание.
Красота женщины, колыхание моря, любовь и ненависть, философское раздумье,
тоска Петрарки, подвиг Брута, восторг Галилея перед великим открытием и
чувство, внесенное в скромный труд Оуэна, - все это составляет для человека
поэтическое отношение к жизни. Математическая формула скорости падения тел,
как общее отвлеченное понятие, остается сама по себе, в своей истине, помимо
живого человека; но живая жажда знания, сила вдумывания, преданность Ньютона
своей задаче - были поэзией его жизни и не враждебны кисти художника. Не
будь поэзии в действии и созерцании человека, в самой рефлексии, столь
гонимой немецкой эстеткой, - и надо бы исключить драму из области искусства
и лирический монолог Фауста подвергнуть опале. И кто же может верить, чтобы
живое стремление к общественному благу, лирическая перестройка общественных
отношений и сопряженные с ними политические ненависти и восторги - были
недоступны для художественной формы? Дело не в невозможности поэтического
слова для политического содержания, а в силе таланта самого поэта. Великих
ученых очень немного: у большинства людей по ветрености и нужде житейской
сила мышления растрачивается на мелочь целей и отношений...
