История одного города

История одного города



Оглавление



История одного города
ОТ ИЗДАТЕЛЯ

ОБРАЩЕНИЕ К ЧИТАТЕЛЮ
О КОРЕНИ ПРОИСХОЖДЕНИЯ ГЛУПОВЦЕВ
ОПИСЬ ГРАДОНАЧАЛЬНИКАМ
ОРГАНЧИК
СКАЗАНИЕ О ШЕСТИ ГРАДОНАЧАЛЬНИЦАХ
ИЗВЕСТИЕ О ДВОЕКУРОВЕ
ГОЛОДНЫЙ ГОРОД
СОЛОМЕННЫЙ ГОРОД
ФАНТАСТИЧЕСКИЙ ПУТЕШЕСТВЕННИК
ВОЙНЫ ЗА ПРОСВЕЩЕНИЕ
ЭПОХА УВОЛЬНЕНИЯ ОТ ВОЙН
ПОКЛОНЕНИЕ МАМОНЕ И ПОКАЯНИЕ
ПОДТВЕРЖДЕНИЕ ПОКАЯНИЯ. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
ОПРАВДАТЕЛЬНЫЕ ДОКУМЕНТЫ

ПРИЛОЖЕНИЕ: Авторские комментарии к "Истории одного города"


ИСТОРИЯ ОДНОГО ГОРОДА


По подлинным документам издал М. Е. Салтыков (Щедрин)

От издателя

Давно уже имел я намерение написать историю какого-нибудь города (или
края) в данный период времени, но разные обстоятельства мешали этому
предприятию. Преимущественно же препятствовал недостаток в материале,
сколько-нибудь достоверном и правдоподобном. Ныне, роясь в глуповском
городском архиве, я случайно напал на довольно объемистую связку тетра-
дей, носящих общее название "Глуповского Летописца", и, рассмотрев их,
нашел, что они могут служить немаловажным подспорьем в деле осуществле-
ния моего намерения. Содержание "Летописца" довольно однообразно; он
почти исключительно исчерпывается биографиями градоначальников, в тече-
ние почти целого столетия владевших судьбами города Глупова, и описанием
замечательнейших их действий, как-то: скорой езды на почтовых, энерги-
ческого взыскания недоимок, походов против обывателей, устройства и
расстройства мостовых, обложения данями откупщиков и т.д. Тем не менее
даже и по этим скудным фактам оказывается возможным уловить физиономию
города и уследить, как в его истории отражались разнообразные перемены,
одновременно происходившие в высших сферах. Так, например, градона-
чальники времен Бирона отличаются безрассудством, градоначальники времен
Потемкина - распорядительностью, а градоначальники времен Разумовского -
неизвестным происхождением и рыцарскою отвагою. Все они секут обывате-
лей, но первые секут абсолютно, вторые объясняют причины своей распоря-
дительности требованиями цивилизации, третьи желают, чтоб обыватели во
всем положились на их отвагу. Такое разнообразие мероприятий, конечно,
не могло не воздействовать и на самый внутренний склад обывательской
жизни; в первом случае, обыватели трепетали бессознательно, во втором -
трепетали с сознанием собственной пользы, в третьем - возвышались до
трепета, исполненного доверия. Даже энергическая езда на почтовых - и та
неизбежно должна была оказывать известную долю влияния, укрепляя обыва-
тельский дух примерами лошадиной бодрости и нестомчивости.
Летопись ведена преемственно четырьмя городовыми архивариусами и об-
нимает период времени с 1731 по 1825 год. В этом году, по-видимому, даже
для архивариусов литературная деятельность перестала быть доступною.
Внешность "Летописца" имеет вид самый настоящий, то есть такой, который
не позволяет ни на минуту усомниться в его подлинности; листы его так же
желты и испещрены каракулями, так же изъедены мышами и загажены мухами,
как и листы любого памятника погодинского древлехранилища. Так и
чувствуется, как сидел над ними какой-нибудь архивный Пимен, освещая
свой труд трепетно горящею сальною свечкой и всячески защищая его от не-
минуемой любознательности гг. Шубинского, Мордовцева и Мельникова. Лето-
писи предшествует особый свод, или "опись", составленная, очевидно, пос-
ледним летописцем; кроме того, в виде оправдательных документов, к ней
приложено несколько детских тетрадок, заключающих в себе оригинальные
упражнения на различные темы административно-теоретического содержания.
Таковы, например, рассуждения: "Об административном всех градоначальни-
ков единомыслии", "О благовидной градоначальников наружности", "О спаси-
тельности усмирений (с картинками)", "Мысли при взыскании недоимок",
"Превратное течение времени" и, наконец, довольно объемистая диссертация
"О строгости". Утвердительно можно сказать, что упражнения эти обязаны
своим происхождением перу различных градоначальников (многие из них даже
подписаны) и имеют то драгоценное свойство, что, во-первых, дают совер-
шенно верное понятие о современном положении русской орфографии и,
во-вторых, живописуют своих авторов гораздо полнее, доказательнее и об-
разнее, нежели даже рассказы "Летописца".
Что касается до внутреннего содержания "Летописца", то оно по преиму-
ществу фантастическое и по местам даже почти невероятное в наше просве-
щенное время. Таков, например, совершенно ни с чем не сообразный рассказ
о градоначальнике с музыкой. В одном месте "Летописец" рассказывает, как
градоначальник летал по воздуху, в другом - как другой градоначальник, у
которого ноги были обращены ступнями назад, едва не сбежал из пределов
градоначальства. Издатель не счел, однако ж, себя вправе утаить эти под-
робности; напротив того, он думает, что возможность подобных фактов в
прошедшем еще в большею ясностью укажет читателю на ту бездну, которая
отделяет нас от него. Сверх того, издателем руководила и та мысль, что
фантастичность рассказов нимало не устраняет их административно-воспита-
тельного значения и что опрометчивая самонадеянность летающего градона-
чальника может даже и теперь послужить спасительным предостережением для
тех из современных администраторов, которые не желают быть преждевремен-
но уволенными от должности.

Обращение к читателю

от последнего архивариуса-летописца1

Ежели древним еллинам и римлянам дозволено было слагать хвалу своим
безбожным начальникам и предавать потомству мерзкие их деяния для нази-
дания, ужели же мы, христиане, от Византии свет получившие, окажемся в
сем случае менее достойными и благодарными? Ужели во всякой стране най-
дутся и Нероны преславные, и Калигулы, доблестью сияющие2, и только у
себя мы таковых не обрящем? Смешно и нелепо даже помыслить таковую неск-
ладицу, а не то чтобы оную вслух проповедывать, как делают некоторые
вольнолюбцы, которые потому свои мысли вольными полагают, что они у них
в голове, словно мухи без пристанища, там и сям вольно летают.
Не только страна, но и град всякий, и даже всякая малая весь, - и та
своих доблестью сияющих и от начальства поставленных Ахиллов имеет, и не
иметь не может. Взгляни на первую лужу - и в ней найдешь гада, который
иройством своим всех прочих гадов превосходит и затемняет. Взгляни на
древо - и там усмотришь некоторый сук больший и против других крепчай-
ший, а следственно, и доблестнейший. Взгляни, наконец, на собственную
свою персону - и там прежде всего встретишь главу, а потом уже не оста-
вишь без приметы брюхо и прочие части. Что же, по-твоему, доблестнее:
глава ли твоя, хотя и легкою начинкою начиненная, но и за всем тем горе'
устремляющаяся, или же стремящееся до'лу брюхо, на то только и пригод-
ное, чтобы изготовлять... О, подлинно же легкодумное твое вольнодумство!
Таковы-то были мысли, которые побудили меня, смиренного городового
архивариуса (получающего в месяц два рубля содержания, но и за всем тем
славословящего), купно с троими моими предшественниками, неумытными ус-
тами воспеть хвалу славных оных Неронов3, кои не безбожием и лживою ел-
линскою мудростью, но твердостью и начальственным дерзновением преслав-
ный наш град Глупов преестественно украсили. Не имея дара стихослага-
тельного, мы не решились прибегнуть к бряцанию и, положась на волю Бо-
жию, стали излагать достойные деяния недостойным, но свойственным нам
языком, избегая лишь подлых слов. Думаю, впрочем, что таковая дерзостная
наша затея простится нам ввиду того особливого намерения, которое мы
имели, приступая к ней.
Сие намерение - есть изобразить преемственно градоначальников, в го-
род Глупов от российского правительства в разное время поставленных. Но,
предпринимая столь важную материю, я, по крайней мере, не раз вопрошал
себя: по силам ли будет мне сие бремя? Много видел я на своем веку пора-
зительных сих подвижников, много видели таковых и мои предместники. Все-
го же числом двадцать два, следовавших непрерывно, в величественном по-
рядке, один за другим, кроме семидневного пагубного безначалия, едва не
повергшего весь град в запустение. Одни из них, подобно бурному пламени,
пролетали из края в край, все очищая и обновляя; другие, напротив того,
подобно ручью журчащему, орошали луга и пажити, а бурность и сокруши-
тельность предоставляли в удел правителям канцелярии. Но все, как бур-
ные, так и кроткие, оставили по себе благодарную память в сердцах сог-
раждан, ибо все были градоначальники. Сие трогательное соответствие само
по себе уже столь дивно, что немалое причиняет летописцу беспокойство.
Не знаешь, что более славословить: власть ли, в меру дерзающую, или сей
виноград, в меру благодарящий?
Но сие же самое соответствие, с другой стороны, служит и не малым,
для летописателя, облегчением. Ибо в чем состоит собственно задача его?
В том ли, чтобы критиковать или порицать? - Нет, не в том. В том ли,
чтобы рассуждать? - Нет, и не в этом. В чем же? - А в том, легкодумный
вольнодумец, чтобы быть лишь изобразителем означенного соответствия и об
оном предать потомству в надлежащее назидание.
В сем виде взятая, задача делается доступною даже смиреннейшему из
смиренных, потому что он изображает собой лишь скудельный сосуд, в кото-
ром замыкается разлитое повсюду в изобилии славословие. И чем тот сосуд
скудельнее, тем краше и вкуснее покажется содержимая в нем сладкая сла-
вословная влага. А скудельный сосуд про себя скажет: вот и я на что-ни-
будь пригодился, хотя и получаю содержания два рубля медных в месяц!
Изложив таким манером нечто в свое извинение, не могу не присовоку-
пить, что родной наш город Глупов, производя обширную торговлю квасом,
печенкой и вареными яйцами, имеет три реки и, в согласность древнему Ри-
му, на семи горах построен, на коих в гололедицу великое множество эки-
пажей ломается и столь же бесчисленно лошадей побивается. Разница в том
только состоит, что в Риме сияло нечестие, а у нас - благочестие, Рим
заражало буйство, а нас - кротость, в Риме бушевала подлая чернь, а у
нас - начальники.
И еще скажу: летопись сию преемственно слагали четыре архивариуса:
Мишка Тряпичкин, да Мишка Тряпичкин другой, да Митька Смирномордов, да
я, смиренный Павлушка, Маслобойников сын. Причем единую имели опаску,
дабы не попали наши тетрадки к г. Бартеневу, и дабы не напечатал он их в
своем "Архиве". А за тем Богу слава и разглагольствию моему конец.


О КОРЕНИ ПРОИСХОЖДЕНИЯ ГЛУПОВЦЕВ



"Не хочу я, подобно Костомарову, серым волком рыскать по земли, ни,
подобно Соловьеву, шизым орлом ширять под облакы, ни, подобно Пыпину,
растекаться мыслью по древу, но хочу ущекотать прелюбезных мне глупов-
цев, показав миру их славные дела и предобрый тот корень, от которого
знаменитое сие древо произросло и ветвями своими всю землю покрыло"4.
Так начинает свой рассказ летописец, и затем, сказав несколько слов в
похвалу своей скромности, продолжает.
Был, говорит он, в древности народ, головотяпами именуемый, и жил он
далеко на севере, там, где греческие и римские историки и географы пред-
полагали существование Гиперборейского моря. Головотяпами же прозывались
эти люди оттого, что имели привычку "тяпать" головами обо все, что бы ни
встретилось на пути. Стена попадется - об стену тяпают; Богу молиться
начнут - об пол тяпают. По соседству с головотяпами жило множество неза-
висимых племен, но только замечательнейшие из них поименованы летопис-
цем, а именно: моржееды, лукоеды, гущееды, клюковники, куралесы, вертя-
чие бобы, лягушечники, лапотники, чернонебые, долбежники, проломленные
головы, слепороды, губошлепы, вислоухие, кособрюхие, ряпушники, зау-
гольники, крошевники и рукосуи. Ни вероисповедания, ни образа правления
эти племена не имели, заменяя все сие тем, что постоянно враждовали меж-
ду собою. Заключали союзы, объявляли войны, мирились, клялись друг другу
в дружбе и верности, когда же лгали, то прибавляли "да будет мне стыд-
но", и были наперед уверены, что "стыд глаза не выест". Таким образом
взаимно разорили они свои земли, взаимно надругались над своими женами и
девами и в то же время гордились тем, что радушны и гостеприимны. Но
когда дошли до того, что ободрали на лепешки кору с последней сосны,
когда не стало ни жен, ни дев, и нечем было "людской завод" продолжать,
тогда головотяпы первые взялись за ум. Поняли, что кому-нибудь да надо
верх взять, и послали сказать соседям: будем друг с дружкой до тех пор
головами тяпаться, пока кто кого перетяпает. "Хитро это они сделали, -
говорит летописец, - знали, что головы у них на плечах растут крепкие -
вот и предложили". И действительно, как только простодушные соседи сог-
ласились на коварное предложение, так сейчас же головотяпы их всех, с
Божьей помощью, перетяпали. Первые уступили слепороды и рукосуи; больше
других держались гущееды, ряпушники и кособрюхие. Чтобы одолеть послед-
них, вынуждены были даже прибегнуть к хитрости. А именно: в день битвы,
когда обе стороны встали друг против друга стеной, головотяпы, неуверен-
ные в успешном исходе своего дела, прибегли к колдовству: пустили на ко-
собрюхих солнышко. Солнышко-то и само по себе так стояло, что должно бы-
ло светить кособрюхим в глаза, но головотяпы, чтобы придать этому делу
вид колдовства, стали махать в сторону кособрюхих шапками: вот, дескать,
мы каковы, и солнышко заодно с нами. Однако кособрюхие не сразу испуга-
лись, а сначала тоже догадались: высыпали из мешков толокно и стали ло-
вить солнышко мешками. Но изловить не изловили и только тогда, увидев,
что правда на стороне головотяпов, принесли повинную.
Собрав воедино куралесов, гущеедов и прочие племена, головотяпы нача-
ли устраиваться внутри, с очевидною целью добиться какого-нибудь поряд-
ка. Истории этого устройства летописец подробно не излагает, а приводит
из нее лишь отдельные эпизоды. Началось с того, что Волгу толокном заме-
сили, потом теленка на баню тащили, потом в кошеле кашу варили, потом
козла в соложеном тесте утопили, потом свинью за бобра купили, да собаку
за волка убили, потом лапти растеряли да по дворам искали: было лаптей
шесть, а сыскали семь; потом рака с колокольным звоном встречали, потом
щуку с яиц согнали, потом комара за восемь верст ловить ходили, а комар
у пошехонца на носу сидел, потом батьку на кобеля променяли, потом бли-
нами острог конопатили, потом блоху на цепь приковали, потом беса в сол-
даты отдавали, потом небо кольями подпирали, наконец, утомились и стали
ждать, что из этого выйдет.
Но ничего не вышло. Щука опять на яйца села; блины, которыми острог
конопатили, арестанты съели; кошели, в которых кашу варили, сгорели
вместе с кашею. А рознь да галденье пошли пуще прежнего: опять стали
взаимно друг у друга земли разорять, жен в плен уводить, над девами ру-
гаться. Нет порядку, да и полно. Попробовали снова головами тяпаться, но
и тут ничего не доспели. Тогда надумали искать себе князя.
- Он нам все мигом предоставит, - говорил старец Добромысл, - он и
солдатов у нас наделает, и острог, какой следовает, выстроит! Айда, ре-
бята!
Искали, искали они князя и чуть-чуть в трех соснах не заблудилися, да
спасибо случился тут пешехонец-слепород, который эти три сосны как свои
пять пальцев знал. Он вывел их на торную дорогу и привел прямо к князю
на двор.
- Кто вы такие? и зачем ко мне пожаловали? - вопросил князь послан-
ных.
- Мы головотяпы! нет нас в свете народа мудрее и храбрее! Мы даже ко-
собрюхих и тех шапками закидали! - хвастали головотяпы.
- А что вы еще сделали?
- Да вот комара за семь верст ловили, - начали было головотяпы, и
вдруг им сделалось так смешно, так смешно... Посмотрели они друг на
дружку и прыснули.
- А ведь это ты, Петра, комара-то ловить ходил! - насмехался Ивашка.
- Ан ты!
- Нет, не я! у тебя он и на носу-то сидел!
Тогда князь, видя, что они и здесь, перед лицом его, своей розни не
покидают, сильно распалился и начал учить их жезлом.
- Глупые вы, глупые! - сказал он, - не головотяпами следует вам, по
делам вашим, называться, а глуповцами! Не хочу я володеть глупыми! а
ищите такого князя, какого нет в свете глупее - и тот будет володеть ва-
ми.
Сказавши это, еще маленько поучил жезлом и отослал головотяпов от се-
бя с честию.
Задумались головотяпы над словами князя; всю дорогу шли и все думали.
- За что же он нас раскостил? - говорили одни, - мы к нему всей ду-
шой, а он послал нас искать князя глупого!
Но в то же время выискались и другие, которые ничего обидного в сло-
вах князя не видели.
- Что же! - возражали они, - нам глупый-то князь, пожалуй, еще лучше
будет! Сейчас мы ему коврижку в руки: жуй, а нас не замай!
- И то правда, - согласились прочие.
Воротились добры молодцы домой, но сначала решили опять попробовать
устроиться сами собой. Петуха на канате кормили, чтоб не убежал, божку
съели... Однако толку все не было. Думали-думали и пошли искать глупого
князя.
Шли они по ровному месту три года и три дня, и все никуда прийти не
могли. Наконец, однако, дошли до болота. Видят, стоит на краю болота
чухломец-рукосуй, рукавицы торчат за поясом, а он других ищет.
- Не знаешь ли, любезный рукосуюшко, где бы нам такого князя сыскать,
чтобы не было его в свете глупее? - взмолились головотяпы.
- Знаю, есть такой, - отвечал рукосуй, - вот идите прямо через боло-
то, как раз тут.
Бросились они все разом в болото, и больше половины их тут потопло
("Многие за землю свою поревновали", говорит летописец); наконец вылезли
из трясины и видят: на другом краю болотины, прямо перед ними, сидит сам
князь - да глупый-преглупый! Сидит и ест пряники писаные. Обрадовались
головотяпы: вот так князь! лучшего и желать нам не надо!
- Кто вы такие? и зачем ко мне пожаловали? - молвил князь, жуя пряни-
ки.
- Мы головотяпы! нет нас народа мудрее и храбрее! Мы гущеедов - и тех
победили! - хвастались головотяпы.
- Что же вы еще сделали?
- Мы щуку с яиц согнали, мы Волгу толокном замесили... - начали было
перечислять головотяпы, но князь не захотел и слушать их.
- Я уж на что глуп, - сказал он, - а вы еще глупее меня! Разве щука
сидит на яйцах? или можно разве вольную реку толокном месить? Нет, не
головотяпами следует вам называться, а глуповцами! Не хочу я володеть
вами, а ищите вы себе такого князя, какого нет в свете глупее, - и тот
будет володеть вами!
И, наказав жезлом, отпустил с честию.
Задумались головотяпы: надул курицын сын рукосуй! Сказывал, нет этого
князя глупее - ан он умный! Однако воротились домой и опять стали сами
собой устраиваться. Под дождем онучи сушили, на сосну Москву смотреть
лазили. И все нет как нет порядку, да и полно. Тогда надоумил всех Петра
Комар.
- Есть у меня, - сказал он, - друг-приятель, по прозванью вор-ново-
тор, уж если экая выжига князя не сыщет, так судите вы меня судом милос-
тивым, рубите с плеч мою голову бесталанную!
С таким убеждением высказал он это, что головотяпы послушались и
призвали новотора-вора. Долго он торговался с ними, просил за розыск ал-
тын да деньгу, головотяпы же давали грош да животы свои в придачу. Нако-
нец, однако, кое-как сладились и пошли искать князя.
- Ты нам такого ищи, чтоб немудрый был! - говорили головотяпы во-
ру-новотору, - на что нам мудрого-то, ну его к ляду!
И повел их вор-новотор сначала все ельничком да березничком, потом
чащей дремучею, потом перелесочком, да и вывел прямо на поляночку, а по-
середь той поляночки князь сидит.
Как взглянули головотяпы на князя, так и обмерли. Сидит, это, перед
ними князь да умной-преумной; в ружьецо попаливает да сабелькой помахи-
вает. Что ни выпалит из ружьеца, то сердце насквозь прострелит, что ни
махнет сабелькой, то голова с плеч долой. А вор-новотор, сделавши такое
пакостное дело, стоит, брюхо поглаживает да в бороду усмехается.
- Что ты! с ума, никак, спятил! пойдет ли этот к нам? во сто раз глу-
пее были, - и те не пошли! - напустились головотяпы на новотора-вора.
- Ништо! обладим! - молвил вор-новотор, - дай срок, я глаз на глаз с
ним слово перемолвлю.
Видят головотяпы, что вор-новотор кругом на кривой их объехал, а на
попятный уж не смеют.
- Это, брат, не то, что с "кособрюхими" лбами тяпаться! нет, тут,
брат, ответ подай: каков таков человек? какого чину и звания? - гуторят
они меж собой.
А вор-новотор этим временем дошел до самого князя, снял перед ним ша-
почку соболиную и стал ему тайные слова на ухо говорить. Долго они шеп-
тались, а про что - не слыхать. Только и почуяли головотяпы, как вор-но-
вотор говорил: "Драть их, ваша княжеская светлость, завсегда очень сво-
бодно".
Наконец и для них настал черед встать перед ясные очи его княжеской
светлости.
- Что вы за люди? и зачем ко мне пожаловали? - обратился к ним князь.
- Мы головотяпы! нет нас народа храбрее, - начали было головотяпы, но
вдруг смутились.
- Слыхал, господа головотяпы! - усмехнулся князь ("и таково ласково
усмехнулся, словно солнышко просияло!" - замечает летописце), - весьма
слыхал! И о том знаю, как вы рака с колокольным звоном встречали - до-
вольно знаю! Об одном не знаю, зачем же ко мне-то вы пожаловали?
- А пришли мы к твоей княжеской светлости вот что объявить: много мы
промеж себя убивств чинили, много друг дружке разорений и наругательств
делали, а все правды у нас нет. Иди и володей нами!
- А у кого, спрошу вас, вы допрежь сего из князей, братьев моих, с
поклоном были?
- А были мы у одного князя глупого, да у другого князя глупого ж - и
те володеть нами не похотели!
- Ладно. Володеть вами я желаю, - сказал князь, - а чтоб идти к вам
жить - не пойду! Потому вы живете звериным обычаем: с беспробного золота
пенки снимаете, снох портите! А вот посылаю к вам, заместо себя, самого
этого новотора-вора: пущай он вами дома правит, а я отсель и им и вами
помыкать буду!
Понурили головотяпы головы и сказали:
- Так!
- И будете вы платить мне дани многие, - продолжал князь, - у кого
овца ярку принесет, овцу на меня отпиши, а ярку себе оставь; у кого грош
случится, тот разломи его начетверо: одну часть отдай мне, другую мне
же, третью опять мне, а четвертую себе оставь. Когда же пойду на войну -
и вы идите! А до прочего вам ни до чего дела нет!
- Так! - отвечали головотяпы.
- И тех из вас, которым ни до чего дела нет, я буду миловать; прочих
же всех - казнить.
- Так! - отвечали головотяпы.
- А как не умели вы жить на своей воле и сами, глупые, пожелали себе
кабалы, то называться вам впредь не головотяпами, а глуповцами.
- Так! - отвечали головотяпы.
Затем приказал князь обнести послов водкою да одарить по пирогу, да
по платку алому, и, обложив данями многими, отпустил от себя с честию.
Шли головотяпы домой и воздыхали. "Воздыхали не ослабляючи, вопияли
сильно!" - свидетельствует летописец. "Вот она, княжеская правда како-
ва!" - говорили они. И еще говорили: "Такали мы, такали, да и протака-
ли!" Один же из них, взяв гусли, запел:
Не шуми, мати зелена дубровушка!
Не мешай добру молодцу думу думати,
Как заутра мне, добру молодцу, на допрос идти
Перед грозного судью, самого царя...
Чем далее лилась песня, тем ниже понуривались головы головотяпов.
"Были между ними, - говорит летописец, - старики седые и плакали горько,
что сладкую волю свою прогуляли; были и молодые, кои той воли едва отве-
дали, но и те тоже плакали. Тут только познали все, какова прекрасная
воля есть". Когда же раздались заключительные стихи песни:
Я за то тебя, детинушку, пожалую
Среди поля хоромами высокими,
Что двумя столбами с перекладиною... -
то все пали ниц и зарыдали.
Но драма уже свершилась бесповоротно. Прибывши домой, головотяпы не-
медленно выбрали болотину и, заложив на ней город, назвали Глуповым, а
себя по тому городу глуповцами. "Так и процвела сия древняя отрасль", -
прибавляет летописец.
Но вору-новотору эта покорность была не по нраву. Ему нужны были бун-
ты, ибо усмирением их он надеялся и милость князя себе снискать, и соб-
рать хабару с бунтующих. И начал он донимать глуповцев всякими неправда-
ми, и, действительно, не в долгом времени возжег бунты. Взбунтовались
сперва заугольники, а потом сычужники. Вор-новотор ходил на них с пушеч-
ным снарядом, палил неослабляючи и, перепалив всех, заключил мир, то
есть у заугольников ел палтусину, у сычужников - сычуги. И получил от
князя похвалу великую. Вскоре, однако, он до того проворовался, что слу-
хи об его несытом воровстве дошли даже до князя. Распалился князь крепко
и послал неверному рабу петлю. Но новотор, как сущий вор, и тут извер-
нулся: предварил казнь тем, что, не выждав петли, зарезался огурцом.
После новотора-вора пришел "заместить князя" одоевец, тот самый, ко-
торый "на грош постных яиц купил". Но и он догадался, что без бунтов ему
не жизнь, и тоже стал донимать. Поднялись кособрюхие, калашники, соло-
матники - все отстаивали старину да права свои. Одоевец пошел против
бунтовщиков, и тоже начал неослабно палить, но, должно быть, палил зря,
потому что бунтовщики не только не смирялись, но увлекли за собой черно-
небых и губошлепов. Услыхал князь бестолковую пальбу бестолкового одоев-
ца и долго терпел, но напоследок не стерпел: вышел против бунтовщиков
собственною персоною и, перепалив всех до единого, возвратился восвояси.
- Посылал я сущего вора - оказался вор, - печаловался при этом князь,
- посылал одоевца по прозванию "продай на грош постных яиц" - и тот ока-
зался вор же. Кого пошлю ныне?
Долго раздумывал он, кому из двух кандидатов отдать преимущество: ор-
ловцу ли - на том основании, что "Орел да Кромы - первые воры", или шуя-
нину - на том основании, что он "в Питере бывал, на полу сыпа'л, и тут
не упал", но, наконец, предпочел орловца, потому что он принадлежал к
древнему роду "Проломленных Голов". Но едва прибыл орловец на место, как
встали бунтом старичане и, вместо воеводы, встретили с хлебом с солью
петуха. Поехал к ним орловец, надеясь в Старице стерлядями полакомиться,
но нашел, что там "только грязи довольно". Тогда он Старицу сжег, а жен
и дев старицких отдал самому себе на поругание. "Князь же, уведав о том,
урезал ему язык".
Затем князь еще раз попробовал послать "вора попроще", и в этих сооб-
ражениях выбрал калязинца, который "свинью за бобра купил", но этот ока-
зался еще пущим вором, нежели новотор и орловец. Взбунтовал семендяевцев
и заозерцев и, "убив их, сжег". Тогда князь выпучил глаза и воскликнул:
- Несть глупости горшия, яко глупость!
"И прибых собственною персоною в Глупов и возопи:
- Запорю!"
С этим словом начались исторические времена.


ОПИСЬ ГРАДОНАЧАЛЬНИКАМ



в разное время в город Глупов от вышнего начальства поставленным
(1731 - 1826)

1) К л е м е н т и й, Амадей Мануйлович. Вывезен из Италии Бироном,
герцогом Курляндским, за искусную стряпню макарон; потом, будучи внезап-
но произведен в надлежащий чин, прислан градоначальником. Прибыв в Глу-
пов, не только не оставил занятия макаронами, но даже усильно к тому
принуждал, чем себя и воспрославил. За измену бит в 1734 году кнутом и,
по вырывании ноздрей, сослан в Березов.
2) Ф е р а п о н т о в, Фотий Петрович, бригадир. Бывый брадобрей
оного же герцога Курляндского. Многократно делал походы против недоимщи-
ков и столь был охоч до зрелищ, что никому без себя сечь не доверял. В
1738 году, быв в лесу, растерзан собаками.
3) В е л и к а н о в, Иван Матвеевич. Обложил в свою пользу жителей
данью по три копейки с души, предварительно утопив в реке экономии ди-
ректора. Перебил в кровь многих капитан-исправников. В 1740 году, в
царствование кроткия Елисавет, быв уличен в любовной связи с Авдотьей
Лопухиной, бит кнутом и, по урезании языка, сослан в заточение в чер-
дынский острог.
4) У р у с - К у г у ш - К и л ь д и б а е в, Маныл Самылович, капи-
тан-поручик из лейб-кампанцев. Отличался безумной отвагой и даже брал
однажды приступом город Глупов. По доведении о сем до сведения, похвалы
не получил и в 1745 году уволен с распубликованием.
5) Л а м в р о к а к и с, беглый грек, без имени и отчества, и даже
без чина, пойманный графом Кирилою Разумовским в Нежине, на базаре. Тор-
говал греческим мылом, губкою и орехами; сверх того, был сторонником
классического образования. В 1756 году был найден в постели, заеденный
клопами.
6) Б а к л а н, Иван Матвеевич, бригадир. Был роста трех аршин и трех
вершков и кичился тем, что происходит по прямой линии от Ивана Великого
(известная в Москве колокольня). Переломлен пополам во время бури, сви-
репствовавшей в 1761 году.
7) П ф е й ф е р, Богдан Богданович, гвардии сержант, голштинский вы-
ходец. Ничего не свершив, сменен в 1762 году за невежество.
8) Б р у д а с т ы й, Дементий Варламович. Назначен был впопыхах и
имел в голове некоторое особливое устройство, за что и прозван был "Ор-
ганчиком". Это не мешало ему, впрочем, привести в порядок недоимки, за-
пущенные его предместником. Во время сего правления произошло пагубное
безначалие, продолжавшееся семь дней, как о том будет повествуемо ниже.
9) Д в о е к у р о в, Семен Константиныч, штатский советник и кава-
лер. Вымостил Большую и Дворянскую улицы, завел пивоварение и медоваре-
ние, ввел в употребление горчицу и лавровый лист, собрал недоимки, пок-
ровительствовал наукам и ходатайствовал о заведении в Глупове академии.
Написал сочинение: "Жизнеописания замечательнейших обезьян". Будучи
крепкого телосложения, имел последовательно восемь амант. Супруга его,
Лукерья Терентьевна, тоже была весьма снисходительна, и тем много спо-
собствовала блеску сего правления. Умер в 1770 году своею смертью.
10) М а р к и з д е С а н г л о т, Антон Протасьевич, французский вы-
ходец и друг Дидерота. Отличался легкомыслием и любил петь непристойные
песни. Летал по воздуху в городском саду, и чуть было не улетел совсем,
как зацепился фалдами за шпиц, и оттуда с превеликим трудом снят. За эту
затею уволен в 1772 году, а в следующем же году, не уныв духом, давал
представления у Излера на минеральных водах5.
11) Ф ер д ы щ е н к о, Петр Петрович, бригадир. Бывший денщик князя
Потемкина. При не весьма обширном уме был косноязычен. Недоимки запус-
тил; любил есть буженину и гуся с капустой. Во время его градона-
чальствования город подвергся голоду и пожару. Умер в 1779 году от
объедения.
12) Б о р о д а в к и н, Василиск Семенович. Градоначальничество сие
было самое продолжительное и самое блестящее. Предводительствовал в кам-
пании против недоимщиков, причем спалил тридцать три деревни и, с по-
мощью сих мер, взыскал недоимок два рубля с полтиною. Ввел в употребле-
ние игру ламуш и прованское масло; замостил базарную площадь и засадил
березками улицу, ведущую к присутственным местам; вновь ходатайствовал о
заведении в Глупове академии, но, получив отказ, построил съезжий дом.
Умер в 1798 году, на экзекуции, напутствуемый капитан-исправником.
13) Н е г о д я е в, Онуфрий Иванович, бывый гатчинский истопник.
Размостил вымощенные предместниками его улицы и из добытого камня наст-
роил монументов. Сменен в 1802 году за несогласие с Новосильцевым, Чар-
торыйским и Строговым (знаменитый в свое время триумвират) насчет конс-
титуций, в чем его и оправдали последствия.
14) М и к а л а д з е, князь, Ксаверий Георгиевич, черкашенин, пото-
мок сладострастной княгини Тамары. Имел обольстительную наружность и был
столь охоч до женского пола, что увеличил глуповское народонаселение
почти вдвое. Оставил полезное по сему предмету руководство. Умер в 1814
году от истощения сил.
15) Б е н е в о л е н с к и й, Феофилакт Иринархович, статский совет-
ник, товарищ Сперанского по семинарии. Был мудр и оказывал склонность к
законодательству. Предсказал гласные суды и земство. Имел любовную связь
с купчихою Распоповою, у которой, по субботам, едал пироги с начинкой. В
свободное от занятий время сочинял для городских попов проповеди и пере-
водил с латинского сочинения Фомы Кемпийского. Вновь ввел в употребле-
ние, яко полезные, горчицу, лавровый лист и прованское масло. Первый об-
ложил данью откуп, от коего и получал три тысячи рублей в год. В 1811
году, за потворство Бонапарту, был призван к ответу и сослан в заключе-
ние.
16) П р ы щ, Иван Пантелеич. Оказался с фаршированной головой, в чем
и уличен местным предводителем дворянства.
17) И в а н о в, статский советник, Никодим Осипович. Был столь мало-
го роста, что не мог вмещать пространных законов. Умер в 1819 году от
натуги, усиливаясь постичь некоторый сенатский указ.
18) Д ю Ш а р и о, виконт, Ангел Дорофеевич, французский выходец. Лю-
бил рядиться в женское платье и лакомился лягушками. По рассмотрении,
оказался девицею. Выслан в 1821 году за границу.
20) Г р у с т и л о в, Эраст Андреевич, статский советник. Друг Ка-
рамзина. Отличался нежностью и чувствительностью сердца, любил пить чай
в городской роще и не мог без слез видеть, как токуют тетерева. Оставил
после себя несколько сочинений идиллического содержания и умер от мелан-
холии в 1825 году. Дань с откупа возвысил до пяти тысяч рублей в год.
21) У г р ю м - Б у р ч е е в, бывый прохвост. Разрушил старый город
и построил другой на новом месте.
22) П е р е х в а т - З а л и х в а т с к и й, Архистратиг Стратила-
тович, майор. О сем умолчу. Въехал в Глупов на белом коне, сжег гимназию
и упразднил науки.


ОРГАНЧИК6



В августе 1762 года в городе Глупове происходило необычное движение
по случаю прибытия нового градоначальника, Дементия Варламовича Брудас-
того. Жители ликовали; еще не видав в глаза вновь назначенного правите-
ля, они уже рассказывали об нем анекдоты и называли его "красавчиком" и
"умницей". Поздравляли друг друга с радостью, целовались, проливали сле-
зы, заходили в кабаки, снова выходили из них и опять заходили. В порыве
восторга вспомнились и старинные глуповские вольности. Лучшие граждане
собрались перед соборной колокольней и, образовав всенародное вече, пот-
рясали воздух восклицаниями: "Батюшка-то наш! красавчик-то наш! умни-
ца-то наш!"
Явились даже опасные мечтатели. Руководимые не столько разумом,
сколько движениями благородного сердца, они утверждали, что при новом
градоначальнике процветет торговля, и что, под наблюдением квартальных
надзирателей, возникнут науки и искусства. Не удержались и от сравнений.
Вспомнили только что выехавшего из города старого градоначальника и на-
ходили, что хотя он тоже был красавчик и умница, но что, за всем тем,
новому правителю уже по тому одному должно быть отдано преимущество, что
он новый. Одним словом, при этом случае, как и при других подобных,
вполне выразились: и обычная глуповская восторженность, и обычное глу-
повское легкомыслие.
Между тем новый градоначальник оказался молчалив и угрюм. Он приска-
кал в Глупов, как говорится, во все лопатки (время было такое, что
нельзя было терять ни одной минуты), и едва вломился в пределы городско-
го выгона, как тут же, на самой границе, пересек уйму ямщиков. Но даже и
это обстоятельство не охладило восторгов обывателей, потому что умы еще
были полны воспоминаниями о недавних победах над турками, и все надея-
лись, что новый градоначальник во второй раз возьмет приступом крепость
Хотин.
Скоро, однако ж, обыватели убедились, что ликования и надежды их бы-
ли, по малой мере, преждевременны и преувеличенны. Произошел обычный
прием, и тут в первый раз в жизни пришлось глуповцам на деле изведать,
каким горьким испытаниям может быть подвергнуто самое упорное на-
чальстволюбие. Все на этом приеме совершилось как-то загадочно. Градона-
чальник безмолвно обошел ряды чиновных архистратигов, сверкнул глазами,
произнес: "Не потерплю!" - и скрылся в кабинет. Чиновники остолбенели;
за ними остолбенели и обыватели.
Несмотря на непреоборимую твердость, глуповцы - народ изнеженный и до
крайности набалованный. Они любят, чтоб у начальника на лице играла при-
ветливая улыбка, чтобы из уст его, по временам, исходили любезные приба-
утки, и недоумевают, когда уста эти только фыркают или издают загадочные
звуки. Начальник может совершать всякие мероприятия, он может даже ника-
ких мероприятий не совершать, но ежели он не будет при этом калякать, о
имя его никогда не сделается популярным. Бывали градоначальники истинно
мудрые, такие, которые не чужды были даже мысли о заведении в Глупове
академии (таков, например, штатский советник Двоекуров, значащийся по
"описи" под N 9), но так как они не обзывали глуповцев ни "братцами", ни
"робятами", то имена их остались в забвении. Напротив того, бывали дру-
гие, хотя и не то чтобы очень глупые - таких не бывало, - а такие, кото-
рые делали дела средние, то есть секли и взыскивали недоимки, но так как
они при этом всегда приговаривали что-нибудь любезное, то имена их не
только были занесены на скрижали, но даже послужили предметом самых раз-
нообразных устных легенд.
Так было и в настоящем случае. Как ни воспламенились сердца обывате-
лей по случаю приезда нового начальника, но прием его значительно расхо-
лодил их.
- Что ж это такое! - фыркнул - и затылок показал! нешто мы затылков
не видали! а ты по душе с нами поговори! ты лаской-то, лаской-то прони-
май! ты пригрозить-то пригрози, да потом и помилуй! - Так говорили глу-
повцы, и со слезами припоминали, какие бывали у них прежде начальники,
все приветливые, да добрые, да красавчики - и все-то в мундирах! Вспом-
нили даже беглого грека Ламврокакиса (по "описи" под N 5), вспомнили,
как приехал в 1756 году бригадир Баклан (по "описи" под N 6) и каким мо-
лодцом он на первом же приеме выказал себя перед обывателями.
- Натиск, - сказал он, - и притом быстрота, снисходительность, и при-
том строгость. И притом благоразумная твердость. Вот, милостивые госуда-
ри, та цель или, точнее сказать, те пять целей, которых я, с Божьей по-
мощью, надеюсь достигнуть при посредстве некоторых административных ме-
роприятий, составляющих сущность или, лучше сказать, ядро обдуманного
мною плана кампании!
И как он потом, ловко повернувшись на одном каблуке, обратился к го-
родскому голове и присовокупил:
- А по праздникам будем есть у вас пироги!
- Так вот, сударь, как настоящие-то начальники принимали! - вздыхали
глуповцы, - а этот что! фыркнул какую-то нелепость, да и был таков!
Увы! последующие события не только оправдали общественное мнение обы-
вателей, но даже превзошли самые смелые их опасения. Новый градона-
чальник заперся в своем кабинете, не ел, не пил и все что-то скреб пе-
ром. По временам он выбегал в зал, кидал письмоводителю кипу исписанных
листков, произносил: "Не потерплю!" - и вновь скрывался в кабинете. Нес-
лыханная деятельность вдруг закипела во всех концах города; частные
пристава поскакали; квартальные поскакали; заседатели поскакали; будоч-
ники позабыли, что значит путем поесть, и с тех пор приобрели пагубную
привычку хватать куски на лету. Хватают и ловят, секут и порют, описыва-
ют и продают... А градоначальник все сидит и выскребает все новые и но-
вые понуждения... Гул и треск проносятся из одного конца города в дру-
гой, и над всем этим гвалтом, над всей этой сумятицей, словно крик хищ-
ной птицы, царит зловещее: "Не потерплю!"
Глуповцы ужаснулись. Припомнили генеральное сечение ямщиков, и вдруг
всех озарила мысль: а ну, как он этаким манером целый город выпорет! По-
том стали соображать, какой смысл следует придавать слову "не потерплю!"
- наконец, прибегли к истории Глупова, стали отыскивать в ней примеры
спасительной градоначальнической строгости, нашли разнообразие изуми-
тельное, но ни до чего подходящего все-таки не доискались.
- И хоть бы он делом сказывал, по скольку с души ему надобно! - бесе-
довали между собой смущенные обыватели, - а то цыркает, да и на'-поди!
Глупов, беспечный, добродушно-веселый Глупов, приуныл. Нет более
оживленных сходок за воротами домов, умолкло щелканье подсолнухов, нет
игры в бабки! Улицы запустели, на площадях показались хищные звери. Люди
только по нужде оставляли дома свои и, на мгновение показавши испуганные
и изнуренные лица, тотчас же хоронились. Нечто подобное было, по словам
старожилов, во времена тушинского царика, да еще при Бироне, когда гуля-
щая девка, Танька Корявая, чуть-чуть не подвела всего города под экзеку-
цию. Но даже и тогда было лучше; по крайней мере, тогда хоть что-нибудь
понимали, а теперь чувствовали только страх, зловещий и безотчетный
страх.
В особенности тяжело было смотреть на город поздним вечером. В это
время Глупов, и без того мало оживленный, окончательно замирал. На улице
царили голодные псы, но и те не лаяли, а в величайшем порядке предава-
лись изнеженности и распущенности нравов; густой мрак окутывал улицы и
дома, и только в одной из комнат градоначальнической квартиры мерцал,
далеко за полночь, зловещий свет. Проснувшийся обыватель мог видеть, как
градоначальник сидит, согнувшись, за письменным столом, и все что-то
скребет пером... И вдруг подойдет к окну, крикнет "не потерплю!" - и
опять садится за стол, и опять скребет...
Начали ходить безобразные слухи. Говорили, что новый градоначальник
совсем даже не градоначальник, а оборотень, присланный в Глупов по лег-
комыслию; что он по ночам, в виде ненасытного упыря, парит над городом и
сосет у сонных обывателей кровь. Разумеется, все это повествовалось и
передавалось друг другу шепотом; хотя же и находились смельчаки, которые
предлагали поголовно пасть на колена и просить прощения, но и тех взяло
раздумье. А что, если это так именно и надо? что, ежели признано необхо-
димым, чтобы в Глупове, грех его ради, был именно такой, а не иной гра-
доначальник? Соображения эти показались до того резонными, что храбрецы
не только отреклись от своих предложений, но тут же начали попрекать
друг друга в смутьянстве и подстрекательстве.
И вдруг всем сделалось известным, что градоначальника секретно посе-
щает часовых и органных дел мастер Байбаков. Достоверные свидетели ска-
зывали, что однажды, в третьем часу ночи, видели, как Байбаков, весь
бледный и испуганный, вышел из квартиры градоначальника и бережно нес
что-то обернутое в салфетке. И что всего замечательнее, в эту достопа-
мятную ночь никто из обывателей не только не был разбужен криком "не по-
терплю!", но и сам градоначальник, по-видимому, прекратил на время кри-
тический анализ недоимочных реестров7 и погрузился в сон.
Возник вопрос: какую надобность мог иметь градоначальник в Байбакове,
который, кроме того что пил без просыпа, был еще и явный прелюбодей?
Начались подвохи и подсылы с целью выведать тайну, но Байбаков оста-
вался нем как рыба и на все увещания ограничивался тем, что трясся всем
телом. Пробовали споить его, но он, не отказываясь от водки, только по-
тел, а секрета не выдавал. Находившиеся у него в ученье мальчики могли
сообщить одно: что действительно приходил однажды ночью полицейский сол-
дат, взял хозяина, который через час возвратился с узелком, заперся в
мастерской и с тех пор затосковал.
Более ничего узнать не могли. Между тем таинственные свидания градо-
начальника с Байбаковым участились. С течением времени Байбаков не
только перестал тосковать, но даже до того осмелился, что самому градс-
кому голове посулил отдать его без зачета в солдаты, если он каждый день
не будет выдавать ему на шкалик. Он сшил себе новую пару платья и хвас-
тался, что на днях откроет в Глупове такой магазин, что самому Винтер-
гальтеру8 в нос бросится.
Среди всех этих толков и пересудов вдруг как с неба упала повестка,
приглашавшая именитейших представителей глуповской интеллигенции, в та-
кой-то день и час, прибыть к градоначальнику для внушения. Именитые сму-
тились, но стали готовиться.
То был прекрасный весенний день. Природа ликовала; воробьи чирикали;
собаки радостно взвизгивали и виляли хвостами. Обыватели, держа под мыш-
ками кульки, теснились во дворе градоначальнической квартиры и с трепе-
том ожидали страшного судбища. Наконец ожидаемая минута настала.
Он вышел, и на лице его в первый раз увидели глуповцы ту приветливую
улыбку, о которой они тосковали. Казалось, благотворные лучи солнца по-
действовали и на него (по крайней мере, многие обыватели потом уверяли,
что собственными глазами видели, как у него тряслись фалдочки). Он по
очереди обошел всех обывателей и хотя молча, но благосклонно принял от
них все, что следует. Окончивши с этим делом, он несколько отступил к
крыльцу и раскрыл рот... И вдруг что-то внутри у него зашипело и зажуж-
жало, и чем более длилось это таинственное шипение, тем сильнее и
сильнее вертелись и сверкали его глаза. "П...п...плю!" - наконец вырва-
лось у него из уст... С этим звуком он в последний раз сверкнул глазами
и опрометью бросился в открытую дверь своей квартиры.
Читая в "Летописце" описание происшествия столь неслыханного, мы,
свидетели и участники иных времен и иных событий, конечно, имеем полную
возможность отнестись к нему хладнокровно. Но перенесемся мыслью за сто
лет тому назад, поставим себя на место достославных наших предков, и мы
легко поймем тот ужас, который долженствовал обуять их при виде этих
вращающихся глаз и этого раскрытого рта, из которого ничего не выходило,
кроме шипения и какого-то бессмысленного звука, непохожего даже на бой
часов. Но в том-то именно и заключалась доброкачественность наших пред-
ков, что, как ни потрясло их описанное выше зрелище, они не увлеклись ни
модными в то время революционными идеями, ни соблазнами, представляемыми
анархией, но остались верными начальстволюбию и только слегка позволили
себе пособолезновать и попенять на своего более чем странного градона-
чальника.
- И откуда к нам экой прохвост выискался! - говорили обыватели, изум-
ленно вопрошая друг друга и не придавая слову "прохвост" никакого осо-
бенного значения.
- Смотри, братцы! как бы нам тово... отвечать бы за него, за прохвос-
та, не пришлось! - присовокупляли другие.
И за всем тем спокойно разошлись по домам и предались обычным своим
занятиям.
И остался бы наш Брудастый на многие годы пастырем вертограда сего, и
радовал бы сердца начальников своею распорядительностью, и не ощутили бы
обыватели в своем существовании ничего необычайного, если бы обстоя-
тельство совершенно случайное (простая оплошность) не прекратило его де-
ятельности в самом ее разгаре.
Немного спустя после описанного выше приема письмоводитель градона-
чальника, вошедши утром с докладом в его кабинет, увидел такое зрелище:
градоначальниково тело, облеченное в вицмундир, сидело за письменным
столом, а перед ним, на кипе недоимочных реестров, лежала, в виде ще-
гольского пресс-папье, совершенно пустая градоначальникова голова...
Письмоводитель выбежал в таком смятении, что зубы его стучали.
Побежали за помощником градоначальника и за старшим квартальным. Пер-
вый прежде всего напустился на последнего, обвинил его в нерадивости, в
потворстве наглому насилию, но квартальный оправдался. Он не без основа-
ния утверждал, что голова могла быть опорожнена не иначе как с согласия
самого же градоначальника и что в деле этом принимал участие человек,
несомненно принадлежащий к ремесленному цеху, так как на столе, в числе
вещественных доказательств, оказались: долото, буравчик и английская
пилка. Призвали на совет главного городового врача и предложили ему три
вопроса: 1) могла ли градоначальникова голова отделиться от градона-
чальникова туловища без кровоизлияния? 2) возможно ли допустить предпо-
ложение, что градоначальник снял с плеч и опорожнил сам свою собственную
голову? и 3) возможно ли предположить, чтобы градоначальническая голова,
однажды упраздненная, могла впоследствии нарасти вновь с помощью како-
го-либо неизвестного процесса? Эскулап задумался, пробормотал что-то о
каком-то "градоначальническом веществе", якобы источающемся из градона-
чальнического тела, но потом, видя сам, что зарапортовался, от прямого
разрешения вопросов уклонился, отзываясь тем, что тайна построения гра-
доначальнического организма наукой достаточно еще не обследована9.
Выслушав такой уклончивый ответ, помощник градоначальника стал в ту-
пик. Ему предстояло одно из двух: или немедленно рапортовать о случив-
шемся по начальству и между тем начать под рукой следствие, или же неко-
торое время молчать и выжидать, что будет. Ввиду таких затруднений он
избрал средний путь, то есть приступил к дознанию, и в то же время всем
и каждому наказал хранить по этому предмету глубочайшую тайну, дабы не
волновать народ и не поселить в нем несбыточных мечтаний.
Но как ни строго хранили будочники вверенную им тайну, неслыханная
весть об упразднении градоначальниковой головы в несколько минут облете-
ла весь город. Из обывателей многие плакали, потому что почувствовали
себя сиротами, и сверх того боялись подпасть под ответственность за то,
что повиновались такому градоначальнику, у которого на плечах, вместо
головы, была пустая посудина. Напротив, другие хотя тоже плакали, но ут-
верждали, что за повиновение их ожидает не кара, а похвала.
В клубе, вечером, все наличные члены были в сборе. Волновались, тол-
ковали, припоминали разные обстоятельства и находили факты свойства до-
вольно подозрительного. Так, например, заседатель Толковников рассказал,
что однажды он вошел врасплох в градоначальнический кабинет по весьма
нужному делу и застал градоначальника играющим своею собственною голо-
вою, которую он, впрочем, тотчас же поспешил пристроить к надлежащему
месту. Тогда он не обратил на этот факт надлежащего внимания, и даже
счел его игрою воображения, но теперь ясно, что градоначальник, в видах
собственного облегчения, по временам снимал с себя голову и вместо нее
надевал ермолку, точно так как соборный протоиерей, находясь в домашнем
кругу, снимает с себя камилавку и надевает колпак. Другой заседатель,
Младенцев, вспомнил, что однажды, идя мимо мастерской часовщика Байбако-
ва, он увидал в одном из ее окон градоначальникову голову, окруженную
слесарным и столярным инструментом. Но Младенцеву не дали докончить, по-
тому что, при первом упоминовении о Байбакове, всем пришло на память его
странное поведение и таинственные ночные походы его в квартиру градона-
чальника...
Тем не менее из всех этих рассказов никакого ясного результата не вы-
ходило. Публика начала даже склоняться в пользу того мнения. что вся эта
история есть не что иное, как выдумка праздных людей, но потом, припом-
нив лондонских агитаторов10 и переходя от одного силлогизма к другому,
заключила, что измена свила себе гнездо в самом Глупове. Тогда все члены
заволновались, зашумели и, пригласив смотрителя народного училища, пред-
ложили ему вопрос: бывали ли в истории примеры, чтобы люди распоряжа-
лись, вели войны и заключали трактаты, имея на плечах порожний сосуд?
Смотритель подумал с минуту и отвечал, что в истории многое покрыто мра-
ком; но что был, однако же, некто Карл Простодушный, который имел на
плечах хотя и не порожний, но все равно как бы порожний сосуд, а войны
вел и трактаты заключал.
Покуда шли эти толки, помощник градоначальника не дремал. Он тоже
вспомнил о Байбакове и немедленно потянул его к ответу. Некоторое время
Байбаков запирался и ничего, кроме "знать не знаю, ведать не ведаю", не
отвечал, но когда ему предъявили найденные на столе вещественные доказа-
тельства и, сверх того, обещали полтинник на водку, то вразумился и, бу-
дучи грамотным, дал следующее показание:
"Василием зовут меня, Ивановым сыном, по прозванию Байбаковым. Глу-
повский цеховой; у исповеди и Святого Причастия не бываю, ибо принадлежу
к секте фармазонов, и есмь оной секты лжеиерей. Судился за сожитие вне
брака с слободской женкой Матренкой и признан по суду явным прелюбодеем,
в каковом звании и поныне состою. В прошлом году, зимой, - не помню, ка-
кого числа и месяца, - быв разбужен в ночи, отправился я, в сопровожде-
нии полицейского десятского, к градоначальнику нашему, Дементию Варламо-
вичу, и, пришед, застал его сидящим и головою то в ту, то в другую сто-
рону мерно помава'ющим. Обеспамятев от страха и притом будучи отягощен
спиртными напитками, стоял я безмолвен у порога, как вдруг господин гра-
доначальник поманили меня рукою к себе и подали мне бумажку. На бумажке
я прочитал: "Не удивляйся, но попорченное исправь". После того господин
градоначальник сняли с себя собственную голову и подали ее мне. Рассмот-
рев ближе лежащий предо мной ящик, я нашел, что он заключает в одном уг-
лу небольшой органчик, могущий исполнять некоторые нетрудные музыкальные
пьесы. Пьес этих было две: "Разорю!" и "Не потерплю!". Но так как в до-
роге голова несколько отсырела, то на валике некоторые колки расшата-
лись, а другие и совсем повыпали. От этого самого господин градона-
чальник не могли говорить внятно или же говорили с пропуском букв и сло-
гов. Заметив в себе желание исправить эту погрешность и получив на то
согласие господина градоначальника, я с должным рачением завернул голову
в салфетку и отправился домой. Но здесь я увидел, что напрасно понадеял-
ся на свое усердие, ибо как ни старался я выпавшие колки утвердить, но
столь мало успел в своем предприятии, что при малейшей неосторожности
или простуде колки вновь вываливались, и в последнее время господин гра-
доначальник могли произнести только: п-плю! В сей крайности, вознамери-
лись они сгоряча меня на всю жизнь несчастным сделать, но я тот удар
отклонил, предложивши господину градоначальнику обратиться за помощью в
Санкт-Петербург, к часовых и органных дел мастеру Винтергальтеру, что и
было ими выполнено в точности. С тех пор прошло уже довольно времени, в
продолжение коего я ежедневно рассматривал градоначальникову голову и
вычищал из нее сор, в каковом занятии пребывал и в то утро, когда ваше
высокоблагородие, по оплошности моей, законфисковали принадлежащий мне
инструмент. Но почему заказанная у господина Винтергальтера новая голова
до сих пор не прибывает, о том неизвестен. Полагаю, впрочем, что за раз-
литием рек, по весеннему нынешнему времени, голова сия и ныне находится
где-либо в бездействии. На спрашивание же вашего высокоблагородия о том,
во-первых, могу ли я, в случае присылки новой головы, оную утвердить и,
во-вторых, будет ли та утвержденная голова исправно действовать? от-
ветствовать сим честь имею: утвердить могу и действовать оная будет, но
настоящих мыслей иметь не может. К сему показанию явный прелюбодей Васи-
лий Иванов Байбаков руку приложил".
Выслушав показание Байбакова, помощник градоначальника сообразил, что
ежели однажды допущено, чтобы в Глупове был городничий, имеющий вместо
головы простую укладку, то, стало быть, это так и следует. Поэтому он
решился выжидать, но в то же время послал к Винтергальтеру понудительную
телеграмму11 и, заперев градоначальниково тело на ключ, устремил всю
свою деятельность на успокоение общественного мнения.
Но все ухищрения оказались уже тщетными. Прошло после того и еще два
дня; пришла, наконец, и давно ожидаемая петербургская почта; но никакой
головы не привезла.
Началась анархия, то есть безначалие. Присутственные места запустели;
недоимок накопилось такое множество, что местный казначей, заглянув в
казенный ящик, разинул рот, да так на всю жизнь с разинутым ртом и ос-
тался; квартальные отбились от рук и нагло бездействовали; официальные
дни исчезли. Мало того, начались убийства, и на самом городском выгоне
поднято было туловище неизвестного человека, в котором по фалдочкам хотя
и признали лейб-кампанца, но ни капитан-исправник, ни прочие члены вре-
менного отделения, как ни бились, не могли отыскать отделенной от туло-
вища головы.
В восемь часов вечера помощник градоначальника получил по телеграфу
известие, что голова давным-давно послана. Помощник градоначальника ото-
ропел окончательно.
Проходит и еще день, а градоначальниково тело все сидит в кабинете и
даже начинает портиться. Начальстволюбие, временно потрясенное странным
поведением Брудастого, робкими, но твердыми шагами выступает вперед.
Лучшие люди едут процессией к помощнику градоначальника и настоятельно
требуют, чтобы он распорядился. Помощник градоначальника, видя, что не-
доимки накопляются, пьянство развивается, правда в судах упраздняется, а
резолюции не утверждаются, обратился к содействию штаб-офицера. Сей пос-
ледний, как человек обязательный, телеграфировал о происшедшем случае по
начальству и по телеграфу же получил известие, что он, за нелепое доне-
сение, уволен от службы12.
Услыхав об этом, помощник градоначальника пришел в управление и зап-
лакал. Пришли заседатели - и тоже заплакали; явился стряпчий, но и тот
от слез не мог говорить.
Между тем Винтергальтер говорил правду, и голова действительно была
изготовлена и выслана своевременно. Но он поступил опрометчиво, поручив
доставку ее на почтовых мальчику, совершенно несведущему в органном де-
ле. Вместо того чтоб держать посылку бережно на весу, неопытный посланец
кинул ее на дно телеги, а сам задремал. В этом положении он проскакал
несколько станций, как вдруг почувствовал, что кто-то укусил его за ик-
ру. Застигнутый болью врасплох, он с поспешностью развязал рогожный ку-
лек, в котором завернута была загадочная кладь, и странное зрелище вдруг
представилось глазам его. Голова разевала рот и поводила глазами; мало
того: она громко и совершенно отчетливо произнесла: "Разорю!"
Мальчишка просто обезумел от ужаса. Первым его движением было выбро-
сить говорящую кладь на дорогу; вторым - незаметным образом спуститься
из телеги и скрыться в кусты.
Может быть, тем бы и кончилось это странное происшествие, что голова,
пролежав некоторое время на дороге, была бы со временем раздавлена эки-
пажами проезжающих и, наконец, вывезена на поле в виде удобрения, если
бы дело не усложнилось вмешательством элемента до такой степени фантас-
тического. что сами глуповцы - и те стали в тупик. Но не будем упреждать
событий и посмотрим, что делается в Глупове.
Глупов закипал. Не видя несколько дней сряду градоначальника, гражда-
не волновались и, нимало не стесняясь, обвиняли помощника градоначальни-
ка и старшего квартального в растрате казенного имущества. По городу
безнаказанно бродили юродивые и блаженные и предсказывали народу всякие
бедствия. Какой-то Мишка Возгрявый уверял, что он имел ночью сонное ви-
дение, в котором явился к нему муж грозен и облаком пресветлым одеян.
Наконец глуповцы не вытерпели; предводительствуемые излюбленным граж-
данином Пузановым, они выстроились в каре' перед присутственными местами
и требовали к народному суду помощника градоначальника, грозя в против-
ном случае разнести и его самого, и его дом.
Противообщественные элементы всплывали наверх с ужасающею быстротой.
Поговаривали о самозванцах, о каком-то Степке, который, предводи-
тельствуя вольницей, не далее как вчера, в виду всех, свел двух купечес-
ких жен.
- Куда ты девал нашего батюшку? - завопило разозленное до неистовства
сонмище, когда помощник градоначальника предстал перед ним.
- Атаманы-молодцы! где же я вам его возьму, коли он на ключ заперт! -
уговаривал толпу объятый трепетом чиновник, вызванный событиями из адми-
нистративного оцепенения. В то же время он секретно мигнул Байбакову,
который, увидев этот знак, немедленно скрылся.
Но волнение не унималось.
- Врешь, переметная сума! - отвечала толпа, - вы нарочно с квар-
тальным стакнулись, чтоб батюшку нашего от себя избыть!
И Бог знает, чем разрешилось бы всеобщее смятение, если бы в эту ми-
нуту не послышался звон колокольчика и вслед за тем не подъехала к бун-
тующим телега, в которой сидел капитан-исправник, а с ним рядом... ис-
чезнувший градоначальник!
На нем был надет лейб-кампанский мундир; голова его была сильно пере-
пачкана грязью и в нескольких местах побита. Несмотря на это, он ловко
выскочил с телеги и сверкнул на толпу глазами.
- Разорю! - загремел он таким оглушительным голосом, что все мгновен-
но притихли.
Волнение было подавлено сразу; в этой, недавно столь грозно гудевшей,
толпе водворилась такая тишина, что можно было расслышать, как жужжал
комар, прилетевший из соседнего болота подивиться на "сие нелепое и сме-
ха достойное глуповское смятение".
- Зачинщики, вперед! - скомандовал градоначальник, все более возвышая
голос.
Начали выбирать зачинщиков из числа неплательщиков податей, и уже
набрали человек с десяток, как новое и совершенно диковинное обстоя-
тельство дало делу совсем другой оборот.
В то время как глуповцы с тоскою перешептывались, припоминая, на ком
из них более накопились недоимки, к сборищу незаметно подъехали столь
известные обитателям градоначальнические дрожки. Не успели обыватели ог-
лянуться, как из экипажа выскочил Байбаков, а следом за ним в виду всей
толпы оказался точь-в-точь такой же градоначальник, как и тот, который,
за минуту перед этим, был привезен в телеге исправником! Глуповцы так и
остолбенели.
Голова у этого другого градоначальника была совершенно новая и притом
покрытая лаком. Некоторым прозорливым гражданам показалось странным, что
большое родимое пятно, бывшее несколько дней тому назад на правой щеке
градоначальника, теперь очутилось на левой.
Самозванцы встретились и смерили друг друга глазами. Толпа медленно и
в молчании разошлась13.


СКАЗАНИЕ О ШЕСТИ ГРАДОНАЧАЛЬНИКАХ



Картина глуповского междоусобия

Как и должно было ожидать, странные происшествия, совершившиеся в
Глупове, не остались без последствий.
Не успело еще пагубное двоевластие пустить зловредные свои корни, как
из губернии прибыл рассыльный, который, забрав обоих самозванцев и поса-
див их в особые сосуды, наполненные спиртом, немедленно увез для освиде-
тельствования.
Но этот, по-видимому, естественный и законный акт административной
твердости едва не сделался источником еще горших затруднений, нежели те,
которые произведены были непонятным появлением двух одинаковых градона-
чальников.
Едва простыл след рассыльного, увезшего самозванцев, едва узнали глу-
повцы, что они остались совсем без градоначальника, как, движимые силою
начальстволюбия, немедленно впали в анархию.
"И лежал бы град сей и доднесь в оной погибельной бездне, - говорит
летописец, - ежели бы не был извлечен оттоль твердостью и самоотвержени-
ем некоторого неустрашимого штаб-офицера из местных обывателей".
Анархия началась с того, что глуповцы собрались вокруг колокольни и
сбросили с раската двух граждан: Степку да Ивашку. Потом пошли к модному
заведению француженки, девицы де Сан-Кюлот (в Глупове она была известна
под именем Устиньи Протасьевны Трубочистихи; впоследствии же оказалась
сестрою Марата14 и умерла от угрызений совести) и, перебив там стекла,
последовали к реке. Тут утопили еще двух граждан: Порфишку да другого
Ивашку, и, ничего не доспев, разошлись по домам.
Между тем измена не дремала, явились честолюбивые личности, которые
задумали воспользоваться дезорганизацией власти для удовлетворения своим
эгоистическим целям. И, что всего страннее, представительницами анархи-
ческого элемента явились на сей раз исключительно женщины.
Первая, которая замыслила похитить бразды глуповского правления, была
Ираида Лукинишна Палеологова, бездетная вдова, непреклонного характера,
мужественного сложения, с лицом темно-коричневого цвета, напоминавшим
старопечатные изображения. Никто не помнил, когда она поселилась в Глу-
пове, так что некоторые из старожилов полагали, что событие это совпада-
ло с мраком времен. Жила она уединенно, питаясь скудною пищею, отдавая в
рост деньги и жестоко истязуя четырех своих крепостных девок. Дерзкое
свое предприятие она, по-видимому, зрело обдумала. Во-первых, она сооб-
разила, что городу без начальства ни на минуту оставаться невозможно;
во-вторых, нося фамилию Палеологовых, она видела в этом некоторое тайное
указание; в-третьих, не мало предвещало ей хорошего и то обстоятельство,
что покойный муж ее, бывший винный пристав, однажды, за оскудением, исп-
равлял где-то должность градоначальника. "Сообразив сие, - говорит "Ле-
тописец", - злоехидная оная Ираидка начала действовать".
Не успели глуповцы опомниться от вчерашних событий, как Палеологова,
воспользовавшись тем, что помощник градоначальника с своими приспешника-
ми засел в клубе в бостон, извлекла из ножон шпагу покойного винного
пристава и, напоив, для храбрости, троих солдат из местной инвалидной
команды, вторглась в казначейство. Оттоль, взяв в плен казначея и бух-
галтера, а казну бессовестно обокрав, возвратилась в дом свой. Причем
бросала в народ медными деньгами, а пьяные ее подручники восклицали:
"Вот наша матушка! теперь нам, братцы, вина будет вволю!"
Когда, на другой день, помощник градоначальника проснулся, все уже
было кончено. Он из окна видел, как обыватели поздравляли друг друга,
лобызались и проливали слезы. Затем, хотя он и попытался вновь захватить
бразды правления, но так как руки у него тряслись, то сейчас же их вы-
пустил. В унынии и тоске он поспешил в городовое управление, чтоб уз-
нать, сколько осталось верных ему полицейских солдат, но на дороге был
схвачен заседателем Толковниковым и приведен пред Ираидку. Там же застал
он связанного казенных дел стряпчего, который тоже ожидал своей участи.
- Признаете ли вы меня за градоначальницу? - кричала на них Ираидка.
- Если ты имеешь мужа и можешь доказать, что он здешний градона-
чальник, то признаю! - твердо отвечал мужественный помощник градона-
чальника. Казенных дел стряпчий трясся всем телом и трясением этим как
бы подтверждал мужество своего сослуживца.
-Не о том вас спрашивают, мужняя ли я жена или вдова, а о том, приз-
наете ли вы меня градоначальницею? - пуще ярилась Ираидка.
- Если более ясных доказательств не имеешь, то не признаю! - столь
твердо отвечал помощник градоначальника, что стряпчий защелкал зубами и
заметался во все стороны.
- Что с ними толковать! на раскат их! - вопил Толковников и его еди-
номышленники.
Нет сомнения, что участь этих оставшихся верными долгу чиновников бы-
ла бы весьма плачевна, если б не выручило их непредвиденное обстоя-
тельство. В то время, когда Ираида беспечно торжествовала победу, неуст-
рашимый штаб-офицер не дремал и, руководясь пословицей: "Выбивай клин
клином", научил некоторую авантюристку, Клемантинку де Бурбон,
предъявить права свои. Права эти заключались в том, что отец ее, Клеман-
тинки, кавалер де Бурбон, был некогда где-то градоначальником и за
фальшивую игру в карты от должности той уволен. Сверх сего, новая пре-
тендентша имела высокий рост, любила пить водку и ездила верхом по-мужс-
ки. Без труда склонив на свою сторону четырех солдат местной инвалидной
команды и будучи тайно поддерживаема польскою интригою, эта бездельная
проходимица овладела умами почти мгновенно. Опять шарахнулись глуповцы к
колокольне, сбросили с раската Тимошку да третьего Ивашку, потом пошли к
Трубочистихе и дотла разорили ее заведение, потом шарахнулись к реке и
там утопили Прошку да четвертого Ивашку.
В таком положении были дела, когда мужественных страдальцев повели к
раскату. На улице их встретила предводимая Клемантинкою толпа, посреди
которой недреманным оком бодрствовал неустрашимый штаб-офицер. Пленников
немедленно освободили.
- Что, старички! признаете ли вы меня за градоначальницу? - спросила
беспутная Клемантинка.
- Ежели ты имеешь мужа и можешь доказать, что он здешний градона-
чальник, то признаем! - мужественно отвечал помощник градоначальника.
- Ну, Христос с вами! отведите им по клочку земли под огороды! пускай
сажают капусту и пасут гусей! - кротко сказала Клемантинка и с этим сло-
вом двинулась к дому, в котором укрепилась Ираидка.
Произошло сражение; Ираидка защищалась целый день и целую ночь, ис-
кусно выставляя вперед пленных казначея и бухгалтера.
- Сдайся! - говорила Клемантинка.
- Покорись, бесстыжая! да уйми своих кобелей! - храбро отвечала Ира-
идка.
Однако к утру следующего дня Ираидка начала ослабевать, но и то бла-
годаря лишь тому обстоятельству, что казначей и бухгалтер, проникнувшись
гражданскою храбростью, решительно отказались защищать укрепление. Поло-
жение осажденных сделалось весьма сомнительным. Сверх обязанности отби-
вать осаждающих, Ираидке необходимо было усмирять измену в собственном
лагере. Предвидя конечную гибель, она решилась умереть геройскою смертью
и, собрав награбленные в казне деньги, в виду всех взлетела на воздух
вместе с казначеем и бухгалтером.
Утром помощник градоначальника, сажая капусту, видел, как обыватели
вновь поздравляли друг друга, лобызались и проливали слезы. Некоторые из
них до того осмелились, что даже подходили к нему, хлопали по плечу и в
шутку называли свинопасом. Всех этих смельчаков помощник градоначальни-
ка, конечно, тогда же записал на бумажку.
Вести о "глуповском нелепом и смеха достойном смятении" достигли, на-
конец, и до начальства. Велено было "беспутную оную Клемантинку, сыскав,
представить, а которые есть у нее сообщники, то и тех, сыскав, предста-
вить же, а глуповцам крепко-накрепко наказать, дабы неповинных граждан в
реке занапрасно не утапливали и с раската звериным обычаем не сбрасыва-
ли". Но известия о назначении нового градоначальника все еще не получа-
лось.
Между тем дела в Глупове запутывались все больше и больше. Явилась
третья претендентша, ревельская уроженка Амалия Карловна Штокфиш, кото-
рая основывала свои претензии единственно на том, что она два месяца жи-
ла у какого-то градоначальника в помпадуршах. Опять шарахнулись глуповцы
к колокольне, сбросили с раската Семку и только что хотели спустить туда
же пятого Ивашку, как были остановлены именитым гражданином Силой Те-
рентьевым Пузановым.
- Атаманы-молодцы! - говорил Пузанов, - однако ведь мы таким манером
всех людишек перебьем, а толку не измыслим!
- Правда! - согласились опомнившиеся атманы-молодцы.
- Стой! - кричали другие, - а зачем Ивашко галдит? галдеть разве ве-
лено?
Пятый Ивашко стоял ни жив ни мертв перед раскатом, машинально кланя-
ясь на все стороны.
В это время к толпе подъехала на белом коне девица Штокфиш, сопровож-
даемая шестью пьяными солдатами, которые вели взятую в плен беспутную
Клемантинку. Штокфиш была полная, белокурая немка, с высокою грудью, с
румяными щеками и с пухлыми, словно вишни, губами. Толпа заволновалась.
- Ишь, толстомясая! пупки'-то нагуляла! - раздалось в разных местах.
Но Штокфиш, очевидно, заранее взвесила опасности своего положения и
поторопилась отразить их хладнокровием.
- Атаманы-молодцы! - гаркнула она, молодецки указывая на обезумевшую
от водки Клемантинку, - вот беспутная оная Клемантинка, которую велено,
сыскав, представить! видели?
- Видели! - шумела толпа.
- Точно видели? и признаете ее за ту самую беспутную оную Клемантин-
ку, которую велено, сыскав, немедленно представить?
- Видели! признаем!
- Так выкатить им три бочки пенного! - воскликнула неустрашимая нем-
ка, обращаясь к солдатам, и, не торопясь, выехала из толпы.
- Вот она! вот она, матушка-то наша Амалия Карловна! теперь, братцы,
вина у нас будет вдоволь! - гаркнули атаманы-молодцы вслед уезжающей.
В этот день весь Глупов был пьян, а больше всех пятый Ивашко. Беспут-
ную оную Клемантинку посадили в клетку и вывезли на площадь; атаманы-мо-
лодцы подходили и дразнили ее. Некоторые, более добродушные, потчевали
водкой, но требовали, чтобы она за это откинула какое-нибудь коленце.
Легкость, с которою толстомясая немка Штокфиш одержала победу над
беспутною Клемантинкой, объясняется очень просто. Клемантинка, как
только уничтожила Раидку, так сейчас же заперлась с своими солдатами и
предалась изнеженности нравов. Напрасно пан Кшепшицюльский и пан Пшекши-
цюльский, которых она была тайным орудием, усовещивали, протестовали и
угрожали - Клемантинка через пять минут была до того пьяна, что ничего
уж не понимала. Паны некоторое время еще подержались, но потом, увидев
бесполезность дальнейшей стойкости, отступились. И действительно, в ту
же ночь Клемантинка была поднята в бесчувственном виде с постели и выво-
лочена в одной рубашке на улицу.
Неустрашимый штаб-офицер (из обывателей) был в отчаянии. Из всех его
ухищрений, подвохов и переодеваний ровно ничего не выходило. Анархия
царствовала в городе полная; начальствующих не было; предводитель удрал
в деревню; старший квартальный зарылся с смотрителем училищ на пожарном
дворе в солому и трепетал. Самого его, штаб-офицера, сыскивали по горо-
ду, и за поимку назначено было награды алтын. Обыватели заволновались,
потому что всякому было лестно тот алтын прикарманить. Он уж подумывал,
не лучше ли ему самому воспользоваться деньгами, явившись к толстомясой
немке с повинною, как вдруг неожиданное обстоятельство дало делу совер-
шенно новый оборот.
Легко было немке справиться с беспутною Клемантинкою, но несравненно
труднее было обезоружить польскую интригу, тем более что она действовала
невидимыми подземными путями. После разгрома Клемантинкинова паны Кшеп-
шицюльский и Пшекшицюльский грустно возвращались по домам и громко сето-
вали на неспособность русского народа, который даже для подобного случая
ни одной талантливой личности не сумел из себя выработать, как внимание
их было развлечено одним, по-видимому, ничтожным происшествием.
Было свежее майское утро, и с неба падала изобильная роса. После бес-
сонной и бурно проведенной ночи глуповцы улеглись спать, и в городе
царствовала тишина непробудная. Около деревянного домика невзрачной на-
ружности суетились какие-то два парня и мазали дегтем ворота. Увидев па-
нов, они, по-видимому, смешались и спешили наутек, но были остановлены.
- Что вы тут делаете? - спросили паны.
- Да вот, Нелькины ворота дегтем мажем! - сознался один из парней, -
оченно она ноне на все стороны махаться стала!
Паны переглянулись и как-то многозначительно цыркнули. Хотя они пошли
далее, но в головах их созрел уже план. Они вспомнили, что в ветхом де-
ревянном домике действительно жила и содержала заезжий дом их компатри-
отка, Анеля Алоизиевна Лядоховская, и что хотя она не имела никаких прав
на название градоначальнической помпадурши, но тоже была как-то однажды
призываема к градоначальнику. Этого последнего обстоятельства совершенно
достаточно было, чтобы выставить новую претендентшу и сплести новую
польскую интригу.
Они тем легче могли успеть в своем намерении, что в это время своево-
лие глуповцев дошло до размеров неслыханных. Мало того что они в один
день сбросили с раската и утопили в реке целые десятки излюбленных граж-
дан, но на заставе самовольно остановили ехавшего из губернии, по казен-
ной подорожной, чиновника.
- Кто ты? и с чем к нам приехал? - спрашивали глуповцы у чиновника.
- Чиновник из губернии (имярек), - отвечал приезжий, - и приехал сюда
для розыску бездельных Клемантинкиных дел!
- Врет он! Он от Клемантинки, от подлой, подослан! волоките его на
съезжую! - кричали атаманы-молодцы.
Напрасно протестовал и сопротивлялся приезжий, напрасно показывал ка-
кие-то бумаги, народ ничему не верил и не выпускал его.
- Нам, брат, этой бумаги целые вороха показывали - да пустое дело
вышло! а с тобой нам ссылаться не пригоже, потому ты, и по обличью вид-
но, беспутной оной Клемантинки лазутчик! - кричали одни.
- Что с ним по пустякам лясы точить! в воду его - и шабаш! - кричали
другие.
Несчастного чиновника увели в съезжую избу и отдали за приставов.
Между тем Амалия Штокфиш распоряжалась; назначила с мещан по алтыну с
каждого двора, с купцов же по фунту чаю да по голове сахару по большой.
Потом поехала в казармы и из собственных рук поднесла солдатам по чарке
водки и по куску пирога. Возвращаясь домой, она встретила на дороге по-
мощника градоначальника и стряпчего, которые гнали хворостиной гусей с
луга.
- Ну что, старички? одумались? признаете меня? - спросила она их бла-
госклонно.
- Ежели имеешь мужа и можешь доказать, что он наш градоначальник, то
признаем! - твердо ответствовал помощник градоначальника.
- Ну, Христос с вами! пасите гусей! - сказала толстомясая немка и
проследовала далее.
К вечеру полил такой сильный дождь, что улицы Глупова сделались на
несколько часов непроходимыми. Благодаря этому обстоятельству ночь мину-
ла благополучно для всех, кроме злосчастного приезжего чиновника, кото-
рого, для вернейшего испытания, посадили в темную и тесную каморку, исс-
тари носившую название "большого блошиного завода", в отличие от малого
завода, в котором испытывались преступники менее опасные. Наставшее за-
тем утро также не благоприятствовало проискам польской интриги, так как
интрига эта, всегда действуя в темноте, не может выносить солнечного
света. "Толстомясая немка", обманутая наружною тишиной, сочла себя впол-
не утвердившеюся и до того осмелилась, что вышла на улицу без провожато-
го и начала заигрывать с проходящими. Впрочем, к вечеру она, для формы,
созвала опытнейших городских будочников и открыла совещание. Будочники
единогласно советовали: первое, беспутную оную Клемантинку, не медля,
утопить, дабы не смущала народ и не дразнила; второе, помощника градона-
чальника и стряпчего пытать и, в-третьих, неустрашимого штаб-офицера,
сыскав, представить. Но таково было ослепление этой несчастной женщины,
что она и слышать не хотела о мерах строгости и даже приезжего чиновника
велела перевести из большого блошиного завода в малый.
Между тем глуповцы мало-помалу начинали приходить в себя, и охрани-
тельные силы, скрывавшиеся дотоле на задних дворах, робко, но твердым
шагом выступали вперед. Помощник градоначальника, сославшись с стряпчим
и неустрашимым штаб-офицером, стал убеждать глуповцев удаляться немкиной
и Клемантинкиной злоехидной прелести и обратиться к своим занятиям. Он
строго порицал распоряжение, вследствие которого приезжий чиновник был
засажен в блошиный завод, и предрекал Глупову великие от этого бедствия.
Сила Терентьев Пузанов, при этих словах, тоскливо замотал головой, так
что если б атаманы-молодцы были крошечку побойчее, то они, конечно, раз-
несли бы съезжую избу по бревнышку. С другой стороны, и "беспутная оная
Клемантинка" оказала немаловажную услугу партии порядка...
Дело в том, что она продолжала сидеть в клетке на площади, и глупов-
цам в сладость было, в часы досуга, приходить дразнить ее, так как она
остервенялась при этом неслыханно, в особенности же когда к ее телу при-
касались концами раскаленных железных прутьев.
- Что, Клемантинка, сладко? - хохотали одни, видя, как "беспутная"
вертелась от боли.
- А сколько, братцы, эта паскуда винища у нас слопала - страсть! -
прибавляли другие.
- Ваше я, что ли, пила? - огрызалась беспутная Клемантинка, - кабы не
моя несчастная слабость да не покинули меня паны мои милые, узнали бы вы
у меня ужо, какова я есть!
- Толстомясая-то тебе небось прежде, какова она есть, показала!
- То-то "толстомясая"! Я, какова ни на есть, а все-таки градона-
чальническая дочь, а то взяли себе расхожую немку!
Призадумались глуповцы над этими Клемантинкиными словами. Загадала
она им загадку.
- А что, братцы! ведь она, Клемантинка, хоть и беспутная, а правду
молвила! - говорили одни.
- Пойдем, разнесем толстомясую! - галдели другие.
И если б не подоспели тут будочники, то несдобровать бы "толстомя-
сой", полететь бы ей вниз головой с раската! Но так как будочники были
строгие, то дело порядка оттянулось, и атаманы-молодцы, пошумев еще с
малость, разошлись по домам.
Но торжество "вольной немки" приходило к концу само собою. Ночью, ед-
ва успела она сомкнуть глаза, как услышала на улице подозрительный шум и
сразу поняла, что все для нее кончено. В одной рубашке, босая, бросилась
она к окну, чтобы, по крайней мере, избежать позора и не быть посажен-
ной, подобно Клемантинке, в клетку, но было уже поздно.
Сильная рука пана Кшепшицюльского крепко держала ее за стан, а Нелька
Лядоховская, "разъярившись неслыханно", требовала к ответу.
- Правда ли, девка Амалька, что ты обманным образом власть похитила и
градоначальницей облыжно называть себя изволила и тем многих людишек в
соблазн ввела? - спрашивала ее Лядоховская.
- Правда, - отвечала Амалька, - только не обманным образом и не об-
лыжно, а была и есмь градоначальница по самой сущей истине.
- И с чего тебе, паскуде, такое смехотворное дело в голову взбрело? и
кто тебя, паскуду, тому делу научил? - продолжала допрашивать Лядоховс-
кая, не обращая внимания на Амалькин ответ.
Амалька обиделась.
- Может быть, и есть здесь паскуда, - сказала она, - только не я.
Сколько затем ни предлагали девке Амальке вопросов, она презрительно
молчала; сколько ни принуждали ее повиниться - не повинилась. Решено бы-
ло запереть ее в одну клетку с беспутною Клемантинкой.
"Ужасно было видеть, - говорит "Летописец", - как оные две беспутные
девки, от третьей, еще беспутнейшей, друг другу на съедение отданы были!
Довольно сказать, что к утру на другой день в клетке ничего, кроме
смрадных их костей, уже не было!"
Проснувшись, глуповцы с удивлением узнали о случившемся; но и тут не
затруднились. Опять все вышли на улицу и стали поздравлять друг друга,
лобызаться и проливать слезы. Некоторые просили опохмелиться.
- Ах, ляд вас побери! - говорил неустрашимый штаб-офицер, взирая на
эту картину. - Что ж мы, однако, теперь будем делать? - спрашивал он в
тоске помощника градоначальника.
- Надо орудовать, - отвечал помощник градоначальника, - вот что! не
пустить ли, сударь, в народе слух, что оная шельма Анелька, заместо хра-
мов Божиих, костелы везде ставить велела?
- И чудесно!
Но к полудню слухи сделались еще тревожнее. События следовали за со-
бытиями с быстротою неимоверною. В пригородной солдатской слободе
объявилась еще претендентша, Дунька-толстопятая, а в стрелецкой слободе
такую же претензию заявила Матренка-ноздря. Обе основывали свои права на
том, что и они не раз бывали у градоначальников "для лакомства". Таким
образом, приходилось отражать уже не одну, а разом трех претендентш.
И Дунька, и Матренка бесчинствовали несказанно. Выходили на улицу и
кулаками сшибали проходящим головы, ходили в одиночку на кабаки и разби-
вали их, ловили молодых парней и прятали их в подполья, ели младенцев, а
у женщин вырезали груди и тоже ели. Распустивши волоса по ветру, в одном
утреннем неглиже, они бегали по городским улицам, словно исступленные,
плевались, кусались и произносили неподобные слова.
Глуповцы просто обезумели от ужаса. Опять все побежали к колокольне,
и сколько тут было перебито и перетоплено тел народных - того даже приб-
лизительно сообразить невозможно. Началось общее судбище; всякий припо-
минал про своего ближнего всякое, даже такое, что тому и во сне не сни-
лось, и так как судоговорение было краткословное, то в городе только и
слышалось: шлеп-шлеп-шлеп! К четырем часам пополудни загорелась съезжая
изба; глуповцы кинулись туда и оцепенели, увидав, что приезжий из губер-
нии чиновник сгорел весь без остатка. Опять началось судбище; стали до-
искиваться, от чьего воровства произошел пожар, и порешили, что пожар
произведен сущим вором и бездельником пятым Ивашкой. Вздернули Ивашку на
дыбу, требуя чистосердечного во всем признания, но в эту самую минуту в
пушкарской слободе загорелся тараканий малый заводец, и все шарахнулись
туда, оставив пятого Ивашку висящим на дыбе. Зазвонили в набат, но пламя
уже разлилось рекою и перепалило всех тараканов без остачи. Тогда пойма-
ли Матренку-ноздрю и начали вежливенько топить ее в реке, требуя, чтоб
она сказала, кто ее, сущую бездельницу и воровку, на воровство научил и
кто в том деле ей пособлял? Но Матренка только пускала в воде пузыри, а
сообщников и пособников не выдала никого.
Среди этой общей тревоги об шельме Анельке совсем позабыли. Видя, что
дело ее не выгорело, она, под шумок, снова переехала в свой заезжий дом,
как будто за ней никаких пакостей и не водилось, и паны Кшепшицюльский и
Пшекшицюльский завели кондитерскую и стали торговать в ней печатными
пряниками. Оставалась одна толстопятая Дунька, но с нею совладать было
решительно невозможно.
- А надо, братцы, изымать ее беспременно! - увещевал атаманов-молод-
цов Сила Терентьич Пузанов.
- Да! поди сунься! ловкой! - отвечали молодцы.
Был, по возмущении, уже день шестый.
Тогда произошло зрелище умилительное и беспримерное. Глуповцы вдруг
воспрянули духом и сами совершили скромный подвиг собственного спасения.
Перебивши и перетопивши целую уйму народа, они основательно заключили,
что теперь в Глупове крамольного греха не осталось ни на эстолько. Уце-
лели только благонамеренные. Поэтому всякий смотрел всякому смело в гла-
за, зная, что его невозможно попрекнуть ни Клемантинкой, ни Раидкой, ни
Матренкой. Решили действовать единодушно и прежде всего снестись с при-
городами. Как и следовало ожидать, первый выступил на сцену неустрашимый
штаб-офицер.
- Сограждане! - начал он взволнованным голосом, но так как речь его
была секретная, то весьма естественно, что никто ее не слыхал.
Тем не менее, глуповцы прослезились и начали нудить помощника градо-
начальника, чтобы вновь принял бразды правления; но он, до поимки
Дуньки, с твердостью от того отказался. Послышались в толпе вздохи; раз-
дались восклицания: "Ах! согрешения наши великие!" - но помощник градо-
начальника был непоколебим.
- Атаманы-молодцы! в ком еще крамола осталась - выходи! - гаркнул го-
лос из толпы.
Толпа молчала.
- Все очистились? - допрашивал тот же голос.
- Все! все! - загудела толпа.
- Крестись, братцы!
Все перекрестились, объявлено было против Дуньки-толстопятой общее
ополчение.
Пригороды между тем один за другим слали в Глупов самые утешительные
отписки. Все единодушно соглашались, что крамолу следует вырвать с кор-
нем и для начала прежде всего очистить самих себя. Особенно трогательна
была отписка пригорода Полоумнова. "Точию же, братие, сами себя прилежно
испытуйте, - писали тамошние посадские люди, - да в сердцах ваших гнездо
крамольное не свиваемо будет, а будете здравы, и пред лицом начальствен-
ным не злокозненны, но добротщательны, достохвальны и прелюбезны". Когда
читалась эта отписка, в толпе раздавались рыдания, а посадская жена Ак-
синья Гунявая, воспалившись ревностью великою, тут же высыпала из кошеля
два двугривенных и положила основание капиталу, для поимки Дуньки пред-
назначенному.
Но Дунька не сдавалась. Она укрепилась на большом клоповном заводе и,
вооружившись пушкой, стреляла из нее как из ружья.
- Ишь, шельма! каки артикулы пушкой выделывает! - говорили глуповцы и
не смели подступиться.
- Ах, съешь тя клопы! - восклицали другие.
Но и клопы были с нею как будто заодно. Она целыми тучами выпускала
их против осаждающих, которые в ужасе разбегались. Решили обороняться от
них варом, и средство это как будто помогло. Действительно, вылазки кло-
пов прекратились, но подступиться к избе все-таки было невозможно, пото-
му что клопы стояли там стена стеною, да и пушка продолжала действовать
смертоносно. Пытались было зажечь клоповный завод, но в действиях осаж-
дающих было мало единомыслия, так как никто не хотел взять на себя обя-
занность руководить ими, - и попытка не удалась.
- Сдавайся, Дунька! не тронем! - кричали осаждающие, думая покорить
ее льстивыми словами.
Но Дунька отвечала невежеством.
Так шло дело до вечера. Когда наступила ночь, осаждающие, благоразум-
но отступив, оставили, для всякого случая, у клоповного завода стороже-
вую цепь.
Оказалось, однако, что стратагема с варом осталась не без пос-
ледствий. Не находя пищи за пределами укрепления и раздраженные запахом
человеческого мяса, клопы устремились внутрь искать удовлетворения своей
кровожадности. В самую глухую полночь Глупов был потрясен неестественным
воплем: то испускала дух толстопятая Дунька, изъеденная клопами. Тело
ее, буквально представлявшее сплошную язву, нашли на другой день лежащим
посреди избы, и около нее пушку и бесчисленные стада передавленных кло-
пов. Прочие клопы, как бы устыдившись своего подвига, попрятались в ще-
лях.
Был, после начала возмущения, день седьмый. Глуповцы торжествовали.
Но, несмотря на то что внутренние враги были побеждены и польская интри-
га посрамлена, атаманам-молодцам было как-то не по себе, так как о новом
градоначальнике все еще не было ни слуху ни духу. Они слонялись по горо-
ду, словно отравленные мухи, и не смели ни за какое дело приняться, по-
тому что не знали, как-то понравятся ихние недавние затеи новому на-
чальнику.
Наконец, в два часа пополудни седьмого дня он прибыл. Вновь назначен-
ный, "сущий" градоначальник был статский советник и кавалер Семен Конс-
тантинович Двоекуров.
Он немедленно вышел на площадь к буянам и потребовал зачинщиков. Вы-
дали Степку Горластого да Фильку Бесчастного.
Супруга нового начальника, Лукерья Терентьевна, милостиво на все сто-
роны кланялась.
Так кончилось это бездельное и смеха достойное неистовство; кончилось
и с тех пор не повторялось.


ИЗВЕСТИЕ О ДВОЕКУРОВЕ



Семен Константинович Двоекуров градоначальствовал в Глупове с 1762 по
1770 год. Подробного описания его градоначальствования не найдено, но,
судя по тому, что оно соответствовало первым и притом самым блестящим
годам екатерининской эпохи, следует предполагать, что для Глупова это
было едва ли не лучшее время в его истории.
О личности Двоекурова "Глуповский Летописец" упоминает три раза: в
первый раз в "краткой описи градоначальникам", во второй - в конце отче-
та о смутном времени, и в третий - при изложении истории глуповского ли-
берализма (см. описание градоначальствования Угрюм-Бурчеева). Из всех
этих упоминовений явствует, что Двоекуров был человек передовой и смот-
рел на свои обязанности более нежели серьезно. Нельзя думать, чтобы "Ле-
тописец" добровольно допустил такой важный биографический пропуск в ис-
тории родного города; скорее должно предположить, что преемники Двоеку-
рова с умыслом уничтожили его биографию, как представляющую свиде-
тельство слишком явного либерализма и могущую послужить для исследовате-
лей нашей старины соблазнительным поводом к отыскиванию конституциона-
лизма даже там, где, в сущности, существует лишь принцип свободного се-
чения. Догадку эту отчасти оправдывает то обстоятельство, что в глуповс-
ком архиве до сих пор существует листок, очевидно принадлежавший к пол-
ной биографии Двоекурова и до такой степени перемаранный, что, несмотря
на все усилия. издатель "Летописи" мог разобрать лишь следующее: "имея
не малый рост... подавал твердую надежду, что... Но объят ужасом... не
мог сего выполнить... Вспоминая, всю жизнь грустил..." И только. Что оз-
начают эти загадочные слова? - С полной достоверностью отвечать на этот
вопрос, разумеется, нельзя, но если позволительно допустить в столь важ-
ном предмете догадки, то можно предположить одно из двух: или что в Дво-
екурове, при немалом его росте (около трех аршин), предполагался ка-
кой-то особенный талант (например, нравиться женщинам), которого он не
оправдал, или что на него было возложено поручение, которого он, сробев,
не выполнил. И потом всю жизнь грустил.
Как бы то ни было, но деятельность Двоекурова в Глупове была несом-
ненно плодотворна. Одно то, что он ввел медоварение и пивоварение и сде-
лал обязательным употребление горчицы и лаврового листа, доказывает, что
он был по прямой линии родоначальником тех смелых новаторов, которые,
спустя три четверти столетия, вели войны во имя картофеля. Но самое важ-
ное дело его градоначальствования - это, бесспорно, записка о необходи-
мости учреждения в Глупове академии.
К счастию, эта записка уцелела вполне15 и дает возможность произнести
просвещенной деятельности Двоекурова вполне правильный и беспристрастный
приговор. Издатель позволяет себе думать, что изложенные в этом докумен-
те мысли не только свидетельствуют, что в то отдаленное время уже встре-
чались люди, обладавшие правильным взглядом на вещи, но могут даже и те-
перь служить руководством при осуществлении подобного рода предприятий.
Конечно, современные нам академии имеют несколько иной характер, нежели
тот, который предполагал им дать Двоекуров, но так как сила не в назва-
нии, а в той сущности, которую преследует проект и которая есть не что
иное, как "рассмотрение наук", то очевидно, что, покуда царствует пот-
ребность в "рассмотрении", до тех пор и проект Двоекурова удержит за со-
бой все значение воспитательного документа. Что названия произвольны и
весьма редко что-либо изменяют - это очень хорошо доказал один из преем-
ников Двоекурова, Бородавкин. Он тоже ходатайствовал об учреждении ака-
демии, и когда получил отказ, то, без дальнейших размышлений, выстроил
вместо нее съезжий дом. Название изменилось, но предположенная цель была
достигнута - Бородавкин ничего больше и не желал. Да и кто же может ска-
зать, долго ли просуществовала бы построенная Бородавкиным академия и
какие принесла бы она плоды? Быть может, она оказалась бы выстроенною на
песке; быть может, вместо "рассмотрения" наук занялась бы насаждением
таковых? Все это в высшей степени гадательно и неверно. А со съезжим до-
мом - дело верное: и выстроен он прочно, и из колеи "рассмотрения" не
выбьется никуда.
Вот эту-то мысль и развивает Двоекуров в своем проекте с тою непрере-
каемою ясностью и последовательностью, которыми, к сожалению, не облада-
ет ни один из современных нам прожектеров. Конечно, он не был настолько
решителен, как Бородавкин, то есть не выстроил съезжего дома вместо ака-
демии, но решительность, кажется, вообще не была в его нравах. Следует
ли обвинять его за этот недостаток? или, напротив того, следует видеть в
этом обстоятельстве тайную наклонность к конституционализму? - разреше-
ние этого вопроса предоставляется современным исследователям отечествен-
ной старины, которых издатель и отсылает к подлинному документу.


ГОЛОДНЫЙ ГОРОД



1776-й год наступил для Глупова при самых счастливых предзнаменовани-
ях. Целых шесть лет сряду город не горел, не голодал, не испытывал ни
повальных болезней, ни скотских падежей, и граждане не без основания
приписывали такое неслыханное в летописях благоденствие простоте своего
начальника, бригадира Петра Петровича Фердыщенка. И действительно, Фер-
дыщенко был до того прост, что летописец считает нужным неоднократно и с
особенною настойчивостью остановиться на этом качестве, как на самом ес-
тественном объяснении того удовольствия, которое испытывали глуповцы во
время бригадирского управления. Он ни во что не вмешивался, довольство-
вался умеренными данями, охотно захаживал в кабаки покалякать с цело-
вальниками, по вечерам выходил в замасленном халате на крыльцо градона-
чальнического дома и играл с подчиненными в носки, ел жирную пищу, пил
квас и любил уснащать свою речь ласкательным словом "братик-сударик".
- А ну, братик-сударик, ложись! - говорил он провинившемуся обывате-
лю.
Или:
- А ведь корову-то, братик-сударик, у тебя продать надо! потому, бра-
тик-сударик, что недоимка - это святое дело!
Понятно, что после затейливых действий маркиза де Санглота, который
летал в городском саду по воздуху, мирное управление престарелого брига-
дира должно было показаться и "благоденственным", и "удивления достой-
ным". В первый раз свободно вздохнули глуповцы и поняли, что жить "без
утеснения" не в пример лучше, чем жить "с утеснением".
- Нужды нет, что он парадов не делает да с полками на нас не ходит, -
говорили они, - зато мы при нем, батюшке, свет у'зрили! Теперича, вышел
ты за ворота: хошь - на месте сиди; хошь - куда хошь иди! А прежде,
сколько одних порядков было - и не приведи Бог!
Но на седьмом году правления Фердышенку смутил бес. Этот добродушный
и несколько ленивый правитель вдруг сделался деятелен и настойчив до
крайности: скинул замасленный халат и стал ходить по городу в вицмунди-
ре. Начал требовать, чтоб обыватели по сторонам не зевали, а смотрели в
оба, и к довершению всего устроил такую кутерьму, которая могла бы очень
дурно для него кончиться, если б, в минуту крайнего раздражения глупов-
цев, их не осенила мысль: "А ну как, братцы, нас за это не похвалят!"
Дело в том, что в это самое время, на выезде из города, в слободе На-
возной, цвела красотой посадская жена Алена Осипова. По-видимому, эта
женщина представляла собой тип той сладкой русской красавицы, при взгля-
де на которую человек не загорается страстью, но чувствует, что все его
существо потихоньку тает. При среднем росте, она была полна, бела и ру-
мяна; имела большие серые глаза навыкате, не то бесстыжие, не то застен-
чивые, пухлые вишневые губы, густые, хорошо очерченные брови, темно-ру-
сую косу до пят и ходила по улице "серой утицей". Муж ее, Дмитрий Про-
кофьев, занимался ямщиной и был тоже под стать жене: молод, крепок, кра-
сив. Ходил он в плисовой поддевке и в поярковом грешневике, расцвеченном
павьими перьями. И Дмитрий не чаял души в Аленке, и Аленка не чаяла души
в Дмитрии. Частенько похаживали они в соседний кабак и, счастливые, рас-
певали там вместе песни. Глуповцы же просто не могли нарадоваться на их
согласную жизнь.
Долго ли, коротко ли так они жили, только в начале 1776 года в тот
самый кабак, где они в свободное время благодушествовали, зашел брига-
дир. Зашел, выпил косушку, спросил целовальника, много ли прибавляется
пьяниц, но в это самое время увидел Аленку и почувствовал, что язык у
него прилип к гортани. Однако при народе объявить о том посовестился, а
вышел на улицу и поманил за собой Аленку.
- Хочешь, молодка, со мною в любви жить? - спросил бригадир.
- А на что мне тебя... гунявого? - отвечала Аленка, с наглостью смот-
ря ему в глаза, - у меня свой муж хорош!
Только и было сказано между ними слов; но нехорошие это были слова.
На другой же день бригадир прислал к Дмитрию Прокофьеву на постой двух
инвалидов, наказав им при этом действовать "с утеснением". Сам же, надев
вицмундир, пошел в ряды и, дабы постепенно приучить себя к строгости, с
азартом кричал на торговцев:
- Кто ваш начальник? сказывайте! или, может быть, не я ваш начальник?
С своей стороны, Дмитрий Прокофьев, вместо того чтоб смириться да по-
легоньку бабу вразумить, стал говорить бездельные слова, а Аленка, воо-
ружась ухватом, гнала инвалидов прочь и на всю улицу орала:
- Ай да бригадир! к мужней жене, словно клоп, на перину всползти хо-
чет!
Понятно, как должен был огорчится бригадир, сведавши об таких пох-
вальных словах. Но так как это было время либеральное и в публике ходили
толки о пользе выборного начала, то распорядиться своею единоличною
властью старик поопасился. Собравши излюбленных глуповцев, он вкратце
изложил перед ними дело и потребовал немедленного наказания ослушников.
- Вам, старички-братики, и книги в руки! - либерально прибавил он, -
какое количество по душе назначите, я наперед согласен! Потому теперь у
нас время такое: всякому свое, лишь бы поронцы были!
Излюбленные посоветовались, слегка погалдели и вынесли следующий от-
вет:
- Сколько есть на небе звезд, столько твоему благородию их, шельмов,
и учить следовает!
Стал бригадир считать звезды ("очень он был прост", повторяет по это-
му случаю архивариус-летописец), но на первой же сотне сбился и обратил-
ся за разъяснениями к денщику. Денщик отвечал, что звезд на небе види-
мо-невидимо.
Должно думать, что бригадир остался доволен этим ответом, потому что
когда Аленка с Митькой воротились, после экзекуции, домой, то шатались
словно пьяные.
Однако Аленка и на этот раз не унялась или, как выражается летописец,
"от бригадировых шелепов пользы для себя не вкусила". Напротив того, она
как будто пуще остервенилась, что и доказала через неделю, когда брига-
дир опять пришел в кабак и опять поманил Аленку.
- Что, дурья порода, надумалась? - спросил он ее.
- Ишь тебя, старого пса, ущемило! Или мало на стыдобушку мою насмот-
релся! - огрызнулась Аленка.
- Ладно! - сказал бригадир.
Однако упорство старика заставило Аленку призадуматься. Воротившись
после этого разговора домой, она некоторое время ни за какое дело
взяться не могла, словно места себе не находила; потом подвалилась к
Митьке и горько-горько заплакала.
- Видно, как-никак, а быть мне у бригадира в полюбовницах! - говорила
она, обливаясь слезами.
- Только ты это сделай! да я тебя... и черепки-то твои поганые по
ветру пущу! - задыхался Митька, и в ярости полез уж было за вожжами на
полати, но вдруг одумался, затрясся всем телом, повалился на лавку и за-
ревел.
Кричал он шибко, что мочи, а про что кричал, того разобрать было не-
возможно. Видно было только, что человек бунтует.
Узнал бригадир, что Митька затеял бунтовство, и вдвое против прежнего
огорчился. Бунтовщика заковали и увели на съезжую. Как полоумная, броси-
лась Аленка на бригадирский двор, но путного ничего выговорить не могла,
а только рвала на себе сарафан и безобразно кричала:
- На, пес! жри! жри! жри!
К удивлению, бригадир не только не обиделся этими словами, но напро-
тив того, еще ничего не видя, подарил Аленке вяземский пряник и банку
помады. Увидев эти дары, Аленка как будто опешила; кричать - не кричала,
а только потихоньку всхлипывала. Тогда бригадир приказал принести свой
новый мундир, надел его и во всей красе показался Аленке. В это же время
выбежала в дверь старая бригадирова экономка и начала Аленку усовещи-
вать.
- Ну, чего ты, паскуда, жалеешь, подумай-ко! - говорила льстивая ста-
руха, - ведь тебя бригадир-то в медовой сыте купать станет.
- Митьку жалко! - отвечала Аленка, но таким нерешительным голосом,
что было очевидно, что она уже начинает помышлять о сдаче.
В ту же ночь в бригадировом доме случился пожар, который, к счастию,
успели потушить в самом начале. Сгорел только архив, в котором временно
откармливалась к праздникам свинья. Натурально, возникло подозрение в
поджоге, и пало оно не на кого другого, а на Митьку. Узнали, что Митька
напоил на съезжей сторожей и ночью отлучился неведомо куда. Преступника
изловили и стали допрашивать с пристрастием, но он, как отъявленный вор
и злодей, от всего отпирался.
- Ничего я этого не знаю, - говорил он, - знаю только, что ты, старый
пес, у меня жену уводом увел, и я тебе это, старому псу, прощаю... жри!
Тем не менее Митькиным словам не поверили, и так как казус был спеш-
ный, то и производство по нем велось с упрощением. Через месяц Митька
уже был бит на площади кнутом и, по наложении клейм, отправлен в Сибирь,
в числе прочих сущих воров и разбойников. Бригадир торжествовал; Аленка
потихоньку всхлипывала.
Однако ж глуповцам это дело не прошло даром. Как и водится, брига-
дирские грехи прежде всего отразились на них.
Все изменилось с этих пор в Глупове. Бригадир, в полном мундире, каж-
дое утро бегал по лавкам и все тащил, все тащил. Даже Аленка начала
по'ходя тащить и вдруг, ни с того ни с сего, стала требовать, чтоб ее
признавали не за ямщичиху, а за поповскую дочь.
Но этого мало: самая природа перестала быть благосклонною к глупов-
цам. "Новая сия Иезавель, - говорит об Аленке летописец, - навела на наш
город сухость". С самого вешнего Николы, с той поры, как начала входить
вода в межень, и вплоть до Ильина дня не выпало ни капли дождя. Старожи-

лы не могли запомнить ничего подобного и не без основания приписывали
это явление бригадирскому грехопадению. Небо раскалилось и целым ливнем
зноя обдавало все живущее; в воздухе замечалось словно дрожанье и пахло
гарью; земля трескалась и сделалась тверда, как камень, так что ни со-
хой, ни даже заступом взять ее было невозможно; травы и всходы огородных
овощей поблекли; рожь отцвела и выколосилась необыкновенно рано, но была
так редка, и зерно было такое тощее, что не чаяли собрать и семян; яро-
вые совсем не взошли, и засеянные ими поля стояли черные, словно смоль,
удручая взоры обывателей безнадежной наготою; даже лебеды не родилось;
скотина металась, мычала и ржала; не находя в поле пищи, она бежала в
город и наполняла улицы. Людишки словно осунулись и ходили с понурыми
головами; одни горшечники радовались ведру, но и те раскаялись, как ско-
ро убедились, что горшков много, а варева нет.
Однако глуповцы не отчаивались, потому что не могли еще обнять всей
глубины ожидавшего их бедствия. Покуда оставался прошлогодний запас,
многие, по легкомыслию, пили, ели и задавали банкеты, как будто и конца
запасу не предвидится. Бригадир ходил в мундире по городу и строго-наст-
рого приказывал, чтоб людей, имеющих "унылый вид", забирали на съезжую и
представляли к нему. Дабы ободрить народ, он поручил откупщику устроить
в загородной роще пикник и пустить фейерверк. Пикник сделали, фейерверк

сожгли, "но хлеба через то людишкам не предоставили". Тогда бригадир
призвал к себе "излюбленных" и велел им ободрять народ. Стали "излюблен-
ные" ходить по соседям и ни одного унывающего не пропустили, чтоб не
утешить.
- Мы люди привышные! - говорили одни, - мы претерпеть мо'гим. Ежели
нас теперича всех в кучу сложить и с четырех концов запалить - мы и тог-
да противного слова не молвим!
- Это что говорить! - прибавляли другие, - нам терпеть можно! потому
мы знаем, что у нас есть начальники!
- Ты думаешь как ? - ободряли третьи, - ты думаешь, начальство-то
спит? Нет, брат, оно одним глазком дремлет, а другим поди уж где видит!
Но когда убрались с сеном, то оказалось, что животы кормить будет не-
чем; когда окончилось жнитво, то оказалось, что и людишкам кормиться то-
же нечем. Глуповцы испугались и начали похаживать к бригадиру на двор.
- Так как же, господин бригадир, насчет хлебца-то? похлопочешь? -
спрашивали они его.
- Хлопочу, братики, хлопочу! - отвечал бригадир.
- То-то; уж ты постарайся!
В конце июля полили бесполезные дожди, а в августе людишки начали по-
мирать, потому что все, что было, приели. Придумывали, какую такую пищу
стряпать, от которой была бы сытость; мешали муку с ржаной резкой, но
сытости не было; пробовали, не будет ли лучше с толченой сосновой корой,
но и тут настоящей сытости не добились.
- Хоть и точно, что от этой пищи словно кабы живот наедается, однако,
братцы, надо так сказать: самая это еда пустая! - говорили промеж себя
глуповцы.
Базары опустели, продавать было нечего, да и некому, потому что город
обезлюдел. "Кои померли", - говорит летописец, - кои, обеспамятев, раз-
бежались кто куда". А бригадир между тем все не прекращал своих беззако-
ний и купил Аленке новый драдедамовый платок. Сведавши об этом,
- А ведь это поди ты не ладно, бригадир, делаешь, что с мужней женой
уводом живешь! - говорили они ему, - да и не затем ты сюда от начальства
прислан, чтоб мы, сироты, за твою дурость напасти терпели!
- Потерпите, братики! всего вдоволь будет! - вертелся бригадир.
- То-то! мы терпеть согласны! Мы люди привышные! А только ты, брига-
дир, об этих наших словах подумай, потому не ровен час: терпим-терпим, а
тоже и промеж нас глупого человека немало найдется! Как бы чего не ста-
лось!
Громада разошлась спокойно, но бригадир крепко задумался. Видит и
сам, что Аленка всему злу заводчица, а расстаться с ней не может. Послал
за батюшкой, думая в беседе с ним найти утешение, но тот еще больше
обеспокоил, рассказавши историю об Ахаве и Иезавели.
- И доколе не растерзали ее псы, весь народ изгиб до единого! - зак-
лючил батюшка свой рассказ.
- Очнись, батя! ужли ж Аленку собакам отдать! - испугался бригадир.
- Не к тому о сем говорю! - объяснился батюшка, - однако и о нижесле-
дующем не излишне размыслить: паства у нас равнодушная, доходы малые,
провизия дорогая... где пастырю-то взять, господин бригадир?
- Ох! за грехи меня, старого, Бог попутал! - простонал бригадир и
горько заплакал.
И вот, сел он опять за свое писанье; писал много, писал всюду.
Рапортовал так: коли хлеба не имеется, так, по крайности, пускай хоть
команда прибудет. Но ни на какое свое писание ни из какого места ответа
не удостоился.
А глуповцы с каждым днем становились назойливее и назойливее.
- Что? получил, бригадир. ответ? - спрашивали они его с неслыханной
наглостью.
- Не получил, братики! - отвечал бригадир.
Глуповцы смотрели ему "нелепым обычаем" в глаза и покачивали голова-
ми.
- Гунявый ты! вот что! - укоряли они его, - оттого тебе, гаденку, и
не отписывают! не стоишь!
Одним словом, вопросы глуповцев делались из рук вон щекотливыми. Нас-
тупила такая минута, когда начинает говорить брюхо, против которого вся-
кие резоны и ухищрения оказываются бессильными.
- Да; убеждениями с этим народом ничего не поделаешь! - рассуждал
бригадир, - тут не убеждения требуются, а одно из двух: либо хлеб, ли-
бо... команда!
Как и все добрые начальники, бригадир допускал эту последнюю идею
лишь с прискорбием; но мало-помалу он до того вник в нее, что не только
смешал команду с хлебом, но даже начал желать первой пуще последнего.
Встанет бригадир утром раненько, сядет к окошку, и все прислушивает-
ся, не раздастся ли откуда: туру-туру?
Рассыпьтесь, молодцы!
За камни, за кусты!
По два в ряд!
- Нет! не слыхать!
- Словно и Бог-то наш край позабыл! - молвит бригадир.
А глуповцы между тем все жили, все жили.
Молодые все до одного разбежались. "Бежали-бежали, - говорит летопи-
сец, - многие, ни до чего не добежав, венец приняли; многих изловили и
заключили в узы; сии почитали себя благополучными". Дома остались только
старики да малые дети, у которых не было ног, чтоб бежать. На первых по-
рах оставшимся полегчало, потому что доля бежавших несколько увеличила
долю остальных. Таким образом прожили еще с неделю, но потом опять стали
помирать. Женщины выли, церкви переполнились гробами, трупы же людей ху-
дородных валялись по улицам неприбранные. Трудно было дышать в заражен-
ном воздухе; стали опасаться, чтоб к голоду не присоединилась еще чума,
и для предотвращения зла сейчас же составили комиссию, написали проект
об устройстве временной больницы на десять кроватей, нащипали корпии и
послали во все места по рапорту. Но, несмотря на столь видимые знаки на-
чальственной попечительности, сердца обывателей уже ожесточились. Не
проходило часа, чтобы кто-нибудь не показал бригадиру фигу, не назвал
его "гунявым", "гаденком" и прочее.
К довершению бедствия, глуповцы взялись за ум. По вкоренившемуся исс-
тари крамольническому обычаю, собрались они около колокольни, стали су-
дить да рядить и кончили тем, что выбрали из среды своей ходока - самого
древнего в целом городе человека, Евсеича. Долго кланялись и мир. и Ев-
сеич друг другу в ноги: первый просил послужить, второй просил освобо-
дить. Наконец мир сказал:
- Сколько ты, Евсеич, на свете годов живешь, сколько начальников ви-
дел, а все жив состоишь!
Тогда и Евсеич не вытерпел.
- Много годов я выжил! - воскликнул он, внезапно воспламенившись. -
Много начальников видел! Жив есмь!
И, сказавши это, заплакал. "Взыграло древнее сердце его, чтобы послу-
жить", - прибавляет летописец. И сделался Евсеич ходоком, и положил в
сердце своем искушать бригадира до трех раз.
- Ведомо ли тебе, бригадиру, что мы здесь целым городом сироты поми-
раем? - так начал он свое первое искушение.
- Ведомо, - ответствовал бригадир.
- И то ведомо ли тебе, от чьего бездельного воровства такой обычай
промеж нас учинился?
- Нет, не ведомо.
Первое искушение кончилось. Евсеич воротился к колокольне и отдал ми-
ру подробный отчет. "Бригадир же, видя таковое Евсеича ожесточение,
весьма убоялся", - говорит летописец.
Через три дня Евсеич явился к бригадиру во второй раз, "но уже преж-
ний твердый вид утерял".
- С правдой мне жить везде хорошо! - сказал он, - ежели мое дело
справедливое, так ссылай ты меня хоть на край света, - мне и там с прав-
дой будет хорошо!
- Это точно, что с правдой жить хорошо, - отвечал бригадир, - только
вот я какое слово тебе молвлю: лучше бы тебе, древнему старику, с прав-
дой дома сидеть, чем беду на себя наклика'ть!
- Нет! мне с правдой дома сидеть не приходится! потому она, прав-
да-матушка, непоседлива! Ты глядишь: как бы в избу да на полати влезти,
ан она, правда-матушка, из избы вон гонит... вот что!
- Что ж! по мне пожалуй! Только как бы ей, правде-то твоей, не набе-
жать на рожон!
И второе искушение кончилось. Опять воротился Евсеич к колокольне и
вновь отдал миру подробный отчет. "Бригадир же, видя Евсеича о правде
безнуждно беседующего, убоялся его против прежнего не гораздо", - при-
бавляет летописец. Или, говоря другими словами, Фердыщенко понял, что
ежели человек начинает издалека заводить речь о правде, то это значит,
что он сам не вполне уверен, точно ли его за эту правду не посекут.
Еще через три дня Евсеич пришел к бригадиру в третий раз и сказал:
- А ведомо ли тебе, старому псу...
Но не успел он еще порядком рот разинуть, как бригадир, в свою оче-
редь, гаркнул:
- Одеть дурака в кандалы!
Надели на Евсеича арестантский убор и, "подобно невесте, навстречу
жениха грядущей", повели, в сопровождении двух престарелых инвалидов, на
съезжую. По мере того как кортеж приближался, толпы глуповцев расступа-
лись и давали дорогу.
- Небось, Евсеич, небось! - раздавалось кругом, - с правдой тебе вез-
де будет жить хорошо!
Он же кланялся на все стороны и говорил:
- Простите, атаманы-молодцы! ежели кого обидел, и ежели перед кем
согрешил, и ежели кому неправду сказал... все простите!
- Бог простит! - слышалось в ответ.
- И ежели перед начальством согрубил... и ежели в зачинщиках был... и
в том, Христа ради, простите!
- Бог простит!
С этой минуты исчез старый Евсеич, как будто его на свете не было,
исчез без остатка, как умеют исчезать только "старатели" русской земли.
Однако строгость бригадира все-таки оказала лишь временное действие. На
несколько дней город действительно попритих, но так как хлеба все не бы-
ло ("нет этой нужды горше!" - говорит летописец), то волею-неволею опять
пришлось глуповцам собраться около колокольни. Смотрел бригадир с своего
крылечка на это глуповское "бунтовское неистовство" и думал: "Вот бы те-
перь горошком - раз-раз-раз - и се не бе!" Но глуповцам приходилось не
до бунтовства. Собрались они, начала тихим манером сговариваться, как бы
им "о себе промыслить", но никаких новых выдумок измыслить не могли,
кроме того что опять выбрали ходока.
Новый ходок, Пахомыч, взглянул на дело несколько иными глазами, неже-
ли несчастный его предшественник. Он понял так, что теперь самое верное
средство - это начать во все места просьбы писать.
- Знаю я одного человечка, обратился он к глуповцам, - не к нему ли
нам наперед поклониться сходить?
Услышав эту речь, большинство обрадовалось. Как ни велика была "ну-
жа", но всем как будто полегчало при мысли, что есть где-то какой-то че-
ловек, который готов за всех "стараться". Что без "старания" не обой-
дешься - это одинаково сознавалось всеми; но всякому казалось не в при-
мер удобнее, чтоб за него "старался" кто-нибудь другой. Поэтому толпа уж
совсем было двинулась вперед, чтоб исполнить совет Пахомыча, как возник
вопрос, куда идти: направо или налево? Этим моментом нерешительности
воспользовались люди охранительной партии.
- Стойте, атаманы-молодцы! - сказали они, - как бы нас за этого чело-
века бригадир не взбондировал! Лучше спросим наперед, каков таков чело-
век?
- А таков этот человек, что все ходы и выходы знает! Одно слово,
прожженный! - успокоил Пахомыч.
Оказалось на поверку, что "человечек" - не кто иной, как отставной
приказный Боголепов, выгнанный из службы "за трясение правой руки", ка-
ковому трясению состояла причина в напитках. Жил он где-то на "болоте",
в полуразвалившейся избенке некоторой мещанской девки, которая, за свое
легкомыслие, пользовалась прозвищем "козы" и "опчественной кружки". За-
нятий настоящих он не имел, а составлял с утра до вечера ябеды, которые
писал, придерживая правую руку левою. Никаких других сведений об "чело-
вечке" не имелось, да, по-видимому, и не ощущалось в них надобности, по-
тому что большинство уже зараньше было расположено к безусловному дове-
рию.
Тем не менее вопрос "охранительных людей" все-таки не прошел даром.
Когда толпа окончательно двинулась, по указанию Пахомыча. то несколько
человек отделились и отправились прямо на бригадирский двор. Произошел
раскол. Явились так называемые "отпадшие", то есть такие прозорливцы,
которых задача состояла в том, чтобы оградить свои спины от потрясений,
ожидающихся в будущем. "Отпадшие" пришли на бригадирский двор, но ска-
зать ничего не сказали, а только потоптались на месте, чтобы засвиде-
тельствовать.
Несмотря, однако, на раскол, дело, затеянное глуповцами на "болоте",
шло своим чередом.
На минуту Боголепов призадумался, как будто ему еще нужно было старый
хмель из головы вышибить. Но это было раздумье мгновенное. Вслед за тем
он торопливо вынул из чернильницы перо, обсосал его, сплюнул, вцепился
левой ру