Тема самовластия, как и тема собственности, постоянно была в центре внимания Щедрина-писателя. И если служение призраку собственности нашло свое выражение в романе “Господа Головлевы”, особенно в образе Иудушки, то служение призраку государства обрело классическое воплощение в “Истории одного города”, где писатель нарисовал целую галерею самовластных правителей, которую завершает зловеще монументальная фигура Угрюм-Бурчеева.
“История одного города” — это история угнетения народа и решительное осуждение безропотного смирения, которое и сделало возможным существование насквозь прогнившего строя. Роман написан от имени глуповских летописцев, запечатлевших важнейшие деяния градоначальников. Сам автор объявляет себя издателем найденной им в глуповском городском архиве объемистой тетради, поясняя и комментируя которую, становится в позу мнимого простодушия, что позволило ему выразить самые смелые мысли под видом наивных рассуждений недалекого провинциального архивариуса.
Хронологические рамки повествования достаточно условны. Сам автор вольно обращается с ними. Он то высмеивает монархическую легенду о призвании варягов, тем самым относя действие повествования к далеким временам основания Русского государства, то переносится к современным ему событиям. В “Описи градоначальникам” подчеркнуты такие свойства этих градоначальников, которые роднят их с реальными фигурами. Шаржированные, доведенные до гротеска образы щедринских администраторов воплощали черты современных автору исторических лиц. О статском советнике Грустилове, например, сказано: “Друг Карамзина. Отличался нежностью и чувствительностью сердца, любил пить чай в городской роще и не мог без слез видеть, как токуют тетерева. Оставил после себя несколько сочинений идиллического содержания и умер от меланхолии в 1825 году”. Эта биографическая справка завершена кратким замечанием: “Дань с откупа возвысил до пяти тысяч рублей в год”. Можно говорить об императоре Александре I как историческом прототипе Грустилова. Но Эраст Андреевич в такой же мере злая насмешка и над правлением Александра II.
Ограниченность и тупоумие начальства разливается в “Истории одного города” таким широким потоком, что на этом фоне выглядит досто верно совершенно фантастический гротеск, когда впопыхах был назначен Дементий Варламович Брудастый, в черепную коробку которого был вмонтирован несложный механизм, способный выкрикивать всего два слова: “не потерплю” и “разорю”. Однако это не помешало градоначальнику исправно исполнять главную свою обязанность: привести в порядок недоимки.
Изобразив все стадии глуповского распутства, Щедрин показывает, как аппарат самодержавной власти все более тупеет и разлагается. И как результат — вырождается в некое чудовище, сосредоточившее остатки своих сил, чтобы погубить народ. Последний правитель, Угрюм-Бурчеев, желает свести весь мир к образцовой казарме. Чтобы достичь этого, он задумал не только остановить ход истории, но повернуть его назад. Угрюм-Бурчеев — это монументальный гротескно-сатирический образ, представляющий собой сочетание самых отвратительных, враждебных человеку качеств. Это человекоподобный истукан “с каким-то деревянным лицом”, который убил в себе все живое и умственно окаменел. Это не человек, а механизм. Если в Брудастом было лишь нечто от вещи (органчик вместо мозга), то Угрюм-Бурчеев целиком представляет собой некий бездушный автомат, стремящийся все живое вокруг уничтожить: землю превратить в пустыню, а людей — в обезличенные тени, способные лишь молча маршировать и исчезать в каком-то фантастическом провале. Вот почему Угрюм-Бурчеев — фигура не только комическая, но и страшная. “Он был ужасен” — эта фраза дважды повторяется в начале главы, посвященной всевластному идиоту.
В “Истории одного города” великий сатирик показал, что призраку государства служат главным образом люди ограниченные, и служение это приводит к тому, что они лишаются всяких индивидуальных черт, но при этом способны погубить мир: “история прекратила течение свое”.
Тем временем:
..... Чтоб в Думе поп воссел писать свои решенья, Чтоб чернокнижием звалося просвещенье, И родины краса, боярин молодой, Дрался, бесчинствовал, кичился пред женой, А в тереме царя, пред образом закона Валяясь и кряхтя, лизал подножье трона.
25 января 1856
РУССКИЕ ПЕСНИ
Как сроднились вы со мною, Песни родины моей, Как внемлю я вам порою, Если вечером с полей Вы доноситесь, живые, И в безмолвии ночном Мне созвучья дорогие Долго слышатся потом.
Не могучий дар свободы, Не монахи мудрецы,- Создавали вас невзгоды Да безвестные певцы. Но в тяжелые годины Весь народ, до траты сил, Весь - певец своей кручины - Вас в крови своей носил.
И как много в этих звуках Непонятного слилось! Что за удаль в самых муках, Сколько в смехе тайных слез! Вечным рабством бедной девы, Вечной бедностью мужей Дышат грустные напевы Недосказанных речей...
Что за речи, за герои! То - бог весть какой поры - Молодецкие разбои, Богатырские пиры; То Москва, татарин злобный, Володимир, князь святой... То, журчанью вод подобный, Плач княгини молодой.
Годы идут чередою... Песни нашей старины Тем же рабством и тоскою, Той же жалобой полны; А подчас все так же вольно Славят солнышко-царя, Да свой Киев богомольный, Да Илью богатыря.
1 июля 1857
МОЕ ОПРАВДАНИЕ
Не осуждай меня холодной думой, Не говори, что только тот страдал, Кто в нищете влачил свой век угрюмый, Кто жизни яд до капли выпивал.
А тот, кого едва не с колыбели Тяжелое сомнение гнетет, Кто пред собой не видит ясной цели И день за днем безрадостно живет;
Кто навсегда утратил веру в счастье, Томясь, молил отрады у людей И не нашел желанного участья, И потерял изменчивых друзей;
Чей скорбный стон, стесненный горький шепот В тиши ночей мучительно звучал... Ужели в том таиться должен ропот? Ужели тот, о, боже! не страдал!
12 марта 1858
РАССВЕТ
Видали ль вы рассвета час За ночью темной и ненастной? Давно уж буря пронеслась, Давно уж смолкнул гул ужасный, Но все кругом еще хранит Тяжелый след грозы нестройной, Все ждет чего-то и молчит!...
