Кристина. Поезжайте, сеньор, и не беспокойтесь о моей сеньоре; я надеюсь уговорить ее; мы повеселимся так, что ей в голову не придет, что вашей милости нет дома...
Его собеседник, мистер Шелби, производил впечатление истинного джентльмена, а убранство и весь тон дома свидетельствовали о том, что хозяева е..
.. Но должно - тс! - молчать: дурак - кто все болтает. 1803 РЕКА И ЗЕРКАЛО За правду колкую, за истину святую, За сих враго..
Вы читаете «Губернские очерки», страница 1 (прочитано 0%)
Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин
"...В сатире действительность как некое несовершенство противополагается идеалу, как высшей реальности".
Фр. Шиллер
Слова, взятые в заглавие статьи, принадлежат Пушкину. Они сказаны в "Евгении Онегине" о Фонвизине, одном из зачинателей русской сатиры. Михаил Евграфович Салтыков, писавший под псевдонимом Щедрина (1826 -- 1889), -- ее вершина. И у нас есть все основания переадресовать ему пушкинскую строку, хотя творчество автора "Истории одного города" не ограничивалось только сатирой.
Каждый из великих писателей любой национальной литературы занимает в ней свое особое, только ему принадлежащее место. Главное своеобразие суровой фигуры Щедрина в русской литературе заключается в том, что он был и остается в ней крупнейшим писателем социальной критики и обличения. Островский называл Щедрина "пророком, vates'ом римским" и ощущал в нем "страшную поэтическую силу". "Это писатель ничуть или мало уступающий Льву Толстому, -- утверждал А. И. Эртель, -- а в энергичной, страстной борьбе со злом, в той силе анализа, с которой он умел разбираться в разных общественных течениях, может быть, даже превосходящий Толстого". "Господа! Вы чествуете великого диагноста в медицине, -- говорил знаменитый физиолог И. М. Сеченов на юбилейном обеде в честь С. П. Боткина, -- но не забудьте, что в нашей среде находится теперь другой, не менее великий диагност -- это всеми уважаемый диагност наших общественных зол и недугов, Михаил Евграфович Салтыков". А один из представителей официальной России, М. П. Соловьев (был начальником Управления по делам печати), так определял силу щедринской критики и обличения: "С появлением каждой новой вещи Щедрина валился целый угол старой жизни. Кто помнит впечатление от его "Помпадуров и помпадурш", его "глуповцев" и его "Балалайкина", знает это. Явление, за которое он брался, не могло выжить после его удара. Оно становилось смешно и позорно. Никто не мог отнестись к нему с уважением. И ему оставалось только умереть".
Художник редкой самобытности, Щедрин вместе с тем один из наиболее показательных представителей, а также и созидателей основополагающих традиций всей русской классической литературы -- ее гуманизма, ее непримиримости к миру зла и насилия, ее страстных исканий социальной справедливости, ее тоскующей любви к Родине и вместе с тем ее духа борьбы за общечеловеческие идеалы гармоничного, до конца согласованного общества. "Это огромный писатель, гораздо более поучительный и ценный, чем о нем говорят", -- утверждал Горький. Слова эти давно сказанные, сохраняют свое значение и сегодня.
Что же такое Щедрин как явление в духовной истории нашей страны?
Это прежде всего великий художественный суд писателя -- демократа и социалиста (утопического социалиста) над всем "порядком вещей" современной ему действительности -- самодержавно-помещичьей и буржуазной России, а также капиталистического Запада.
... Our pockets were full of deng, so there was no real need from the point of view of crasting any more pretty polly to tolchock some old veck in an alley and viddy him swim in his blood while we counted the takings and divided by four, nor to do the ultra-violent on some shivering starry grey-haired ptitsa in a shop and go smecking off with the till's guts. But, as they say, money isn't everything. The four of us were dressed in the height of fashion, which in those days was a pair of black very tight tights with the old jelly mould, as we called it, fitting on the crotch underneath the tights, this being to protect and also a sort of a design you could viddy clear enough in a certain light, so that I had one in the shape of a spider, Pete had a rooker (a hand, that is), Georgie had a very fancy one of a flower, and poor old Dim had a very hound-and-horny one of a clown's litso (face, that is). Dim not ever having much of an idea of things and being, beyond all shadow of a doubting thomas, the dimmest of we four. Then we wore waisty jackets without lapels but with these very big built-up shoulders (`pletchoes' we called them) which were a kind of a mockery of having real shoulders like that. Then, my brothers, we had these off-white cravats which looked like whipped-up kartoffel or spud with a sort of a design made on it with a fork. We wore our hair not too long and we had flip horrorshow boots for kicking. "What's it going to be then, eh?" There were three devotchkas sitting at the counter all together, but there were four of us malchicks and it was usually like one for all and all for one. These sharps were dressed in the heighth of fashion too, with purple and green and orange wigs on their gullivers, each one not costing less than three or four weeks of those sharps' wages, I should reckon, and make-up to match (rainbows round the glazzies, that is, and the rot painted very wide)...
