«Медведь на воеводстве», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Невинные рассказы», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Повесть о том, как один мужик двух генералов прокормил», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Помпадуры и помпадурши», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Пошехонская старина. Начало», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Пошехонская старина. Окончание», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Сатиры в прозе», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Современная идиллия», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Чижиково горе», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Убежище Монрепо», закладка на странице 10 (прочитано 8%)
«Верный Трезор», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Испорченные дети», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин
"...В сатире действительность как некое несовершенство противополагается идеалу, как высшей реальности".
Фр. Шиллер
Слова, взятые в заглавие статьи, принадлежат Пушкину. Они сказаны в "Евгении Онегине" о Фонвизине, одном из зачинателей русской сатиры. Михаил Евграфович Салтыков, писавший под псевдонимом Щедрина (1826 -- 1889), -- ее вершина. И у нас есть все основания переадресовать ему пушкинскую строку, хотя творчество автора "Истории одного города" не ограничивалось только сатирой.
Каждый из великих писателей любой национальной литературы занимает в ней свое особое, только ему принадлежащее место. Главное своеобразие суровой фигуры Щедрина в русской литературе заключается в том, что он был и остается в ней крупнейшим писателем социальной критики и обличения. Островский называл Щедрина "пророком, vates'ом римским" и ощущал в нем "страшную поэтическую силу". "Это писатель ничуть или мало уступающий Льву Толстому, -- утверждал А. И. Эртель, -- а в энергичной, страстной борьбе со злом, в той силе анализа, с которой он умел разбираться в разных общественных течениях, может быть, даже превосходящий Толстого". "Господа! Вы чествуете великого диагноста в медицине, -- говорил знаменитый физиолог И. М. Сеченов на юбилейном обеде в честь С. П. Боткина, -- но не забудьте, что в нашей среде находится теперь другой, не менее великий диагност -- это всеми уважаемый диагност наших общественных зол и недугов, Михаил Евграфович Салтыков". А один из представителей официальной России, М. П. Соловьев (был начальником Управления по делам печати), так определял силу щедринской критики и обличения: "С появлением каждой новой вещи Щедрина валился целый угол старой жизни. Кто помнит впечатление от его "Помпадуров и помпадурш", его "глуповцев" и его "Балалайкина", знает это. Явление, за которое он брался, не могло выжить после его удара. Оно становилось смешно и позорно. Никто не мог отнестись к нему с уважением. И ему оставалось только умереть".
Художник редкой самобытности, Щедрин вместе с тем один из наиболее показательных представителей, а также и созидателей основополагающих традиций всей русской классической литературы -- ее гуманизма, ее непримиримости к миру зла и насилия, ее страстных исканий социальной справедливости, ее тоскующей любви к Родине и вместе с тем ее духа борьбы за общечеловеческие идеалы гармоничного, до конца согласованного общества. "Это огромный писатель, гораздо более поучительный и ценный, чем о нем говорят", -- утверждал Горький. Слова эти давно сказанные, сохраняют свое значение и сегодня.
Что же такое Щедрин как явление в духовной истории нашей страны?
Это прежде всего великий художественный суд писателя -- демократа и социалиста (утопического социалиста) над всем "порядком вещей" современной ему действительности -- самодержавно-помещичьей и буржуазной России, а также капиталистического Запада.
... Я лежу в кибитке. Звон почтового колокольчика, наскучив моим ушам, призвал наконец благодетельного Морфея {Морфей - сон (по имени бога сновидений в греческой мифологии).}. Горесть разлуки моея, преследуя за мною в смертоподобное мое состояние, представила меня воображению моему уединенна. Я зрел себя в пространной долине, потерявшей от солнечного зноя всю приятность и пестроту зелености; не было тут источника на прохлаждение, не было древесныя сени на умерение зноя. Един, оставлен среди природы пустынник! Вострепетал. - Несчастный, - возопил я, - где ты? Где девалося все, что тебя прельщало? Где то, что жизнь твою делало тебе приятною? Неужели веселости, тобою вкушенные, были сон и мечта? - По счастию моему случившаяся на дороге рытвина, в которую кибитка моя толкнулась, меня разбудила. Кибитка моя остановилась. Приподнял я голову. Вижу: на пустом месте стоит дом в три жилья. - Что такое? - ~ спрашивал я у повозчика моего. - Почтовый двор. - Да где мы? - В Софии, - и между тем выпрягал лошадей.
СОФИЯ
Повсюду молчание. Погруженный в размышлениях, не приметил я, что кибитка моя давно уже без лошадей стояла. Привезший меня извозчик извлек меня из задумчивости: - Барин-батюшка, на водку! - Сбор сей хотя не законный, но охотно всякий его платит, дабы не ехать по указу. Двадцать копеек послужили мне в пользу. Кто езжал на почте, тот знает, что подорожная {Подорожная - документ на получение почтовых лошадей.} есть сберегательное письмо, без которого всякому кошельку, генеральский, может быть, исключая, будет накладно. Вынув ее из кармана, я шел с нею, как ходят иногда для защиты своей со крестом. Почтового комиссара нашел я храпящего; легонько взял его за плечо. - Кого черт давит? Что за манер выезжать из города ночью. Лошадей нет; очень еще рано; взойди, пожалуй, в трактир, выпей чаю или усни. - Сказав сие, г. комиссар отворотился к стене и паки {Паки - опять, снова...
