I would whisper it into the ears of women, of mothers. I would run through the streets saying it over and over. My tongue would be torn loose--it would rattle against my teeth...
Одно время я почти достиг своей цели, мог тратить тысячи, живал по заграницам, женился, имел детей. Потом все пошло на убыль; дела, которые ..
*Публиковались в 1859-1862 гг, как сборник издавался в 1863, 1881, 1885 гг.*
К ЧИТАТЕЛЮ
Еще не так давно (а может быть, даже и совсем не "давно") мы не только с снисходительностью, но даже с крайним равнодушием взирали на гражданские и нравственные убеждения людей, с которыми нам приходилось идти бок о бок в обществе. Нам сдавалось, что убеждения составляют нечто постороннее, сложившееся силою внешних обстоятельств, силою фатализма, и отнюдь не причастное личной жизненной работе каждого из нас. Совесть наша затруднялась мало, смущалась еще менее. Если требовалось определить признаки известного явления, сделать оценку известного поступка, мы, без излишних хлопот, посылали эту покладистую совесть в тот темный архив, в котором хранилась попорченная крысами и побитая молью мудрость веков, и без труда отыскивали на пожелтевших столбцах ее все, что было нужно для удовлетворения неприхотливых наших потреб.
Там, в этом мрачном хранилище наших жизненных воззрений, лежали всегда готовые к нашим услугам связки старых дел, надписи на которых гласили: убеждения дворянские, убеждения мещанские, убеждения холопские. Кодекс мудрости, общежития и приличий, кодекс условной нравственности, условной истины и условной справедливости был весь тут налицо: стоило только заглянуть в него, и мы наверное знали, как следует поступить нам в данном случае, как следует вести себя вообще. Таким образом, мы узнавали, что дворянину не полагалось приличным заниматься торговлею, промыслами, сморкаться без помощи платка и т.п., и не полагалось неприличным поставить на карту целую деревню и променять девку Аришку на борзого щенка; что крестьянину полагалось неприличным брить бороду, пить чай и ходить в сапогах, и не полагалось неприличным пропонтировать сотню верст пешком с письмом от Матрены Ивановны к Авдотье Васильевне, в котором Матрена Ивановна усерднейше поздравляет свою приятельницу с днем ангела и извещает, что она, слава богу, здорова.
В эти недавние, счастливые времена мы знакомились друг с другом, заводили дружеские связи, женились и посягали по соображениям, совершенно не имеющим никакого дела до убеждений. То есть, коли хотите, они и были, эти убеждения, но то были убеждения затылка, убеждения брюшной полости, но отнюдь не убеждения мысли. Тот, например, кто пил водку зорную и закусывал маринованным грибком, тот улыбался и подмигивал, и вообще чувствовал себя особенно радостно лишь при виде человека, который тоже предпочитал зорную всяким другим настойкам и тоже закусывал грибком. Между этими двумя индивидуумами была живая связь, существовала возможность обмена мыслей и чувств.
... Это зимское щеня, хи, хи". Испытав не раз неисчерпаемую мудрость
Каленика, я перевернул зверя самым быстрым движением ноги, но сделал это
весьма осторожно, причем зимское щеня показало две пары острых и весьма
плотных клыков. "Хи, хи! Уж не рано! Ваше благородие, будет гроза, и мы, хи,
хи, не доедем". Эти слова остудили мой естествоиспытательский пыл, и через
минуту мы уже полной рысью катились по ровной дороге, какие бывают у нас
только в южных губерниях, да и то летом, когда жадная земля тотчас впитывает
в себя проливной дождь и теплый ветер снова сушит ее поверхность. Когда
Каленик с обычным смехом пророчил грозу, небо было совершенно чисто, заря
погорала цветом добела, а не докрасна раскаленного железа, а между тем,
услыхав "хи, хи - будет гроза" - и "хи, хи, не доедем", я убедился, что это
так асе верно, как то, что нам до места оставалось верст пятнадцать. Отчего
же такая доверенность к изречениям Каленика? - спросите вы. Очень просто:
слова его постоянно оправдывались на деле, как это случилось на днях во
французской "Иллюстрации" насчет незнакомого мне зверка. У француза он
назван Ziemsky, а Каленик назвал его "зимское щеня", и я более верю
Каленику. Усевшись в нетычанку, я пытался расспросить его: а почему ты
знаешь, что это зимское щеня? "Хи, хи, как же не знать: оно зимское щеня". -
"Кто же тебе это сказал?" Каленик не отвечал ничего, и на повторенный вопрос
я услышал обычное "хи, хи, не могу знать". "Ну, а почему же ты знаешь, что
будет гроза?" - "Как же хи, хи, сейчас будет". - "Да почему же ты это
думаешь?" - "Как же, хи, хи, сейчас будет, хи, хи, вот-то нас проберет, хи,
хи". Вполне убежденный, что виденный мною зверь зимское щеня и что сейчас
будет гроза, я замолчал. Точно, не прошло пяти минут, как с юга понесло
холодным ветром и на горизонте начали показываться тучи... Да что! это
мильонная доля того, что знал Каленик. Жаль, что на все расспросы
относительно источника его сведений он, как истый мудрец, отвечал "не могу
знать", а то, быть может, он открыл бы нам такие истины, до которых люди не
дойдут и через 500 лет, а может быть, и никогда...
