«Господа ташкентцы»

И все потому
только, что он смешал цивилизацию с табелью о рангах. Благодаря гг.
Бартеневу и Семевскому, он знает немало анекдотов из истории просветительной
деятельности XVIII века и, заручившись ими, считает себя уже совершенно
свободным от церемонных отношений к цивилизации вообще. Заговорите с
Митрофаном о каких угодно открытиях или порядках, которых польза ясна и
несомненна даже для неразвитого человека, - он оскалит зубы и, вместо
опровержения, ушибет вас таким анекдотом из "Русского архива", что вам
сделается неловко. Напрасно вы будете доказывать, что просветительная
деятельность, на которую он ссылается, не есть просветительная деятельность,
а пародия на нее; что он же, Митрофан, должен быть обвинен в том, что из
всех плодов западной цивилизации успел вкусить только от самого гнилого и
притом давно брошенного под стол, - он ответит на ваши доказательства другим
анекдотом, еще более пахучим, и будет действовать таким образом до тех пор,
пока вы не убедитесь в совершенном бессилии каких бы то ни было
доказательств перед силою анекдота и уподобления.
Но ежели нет ясных фактов (нельзя же принимать за факт одну голую
готовность), на основании которых можно было бы создать теорию митрофанства,
то есть упования и прозрения. Известно, что ничто так не окриляет фантазию,
как отсутствие фактов. Нет фактов, - значит, есть пустое пространство, не
ограниченное никакими межевыми признаками, которое можно населить какими
угодно привидениями. Поэтому, как только Митрофан вступает на почву
упований, он делается смел до дерзости, необуздан до самозабвения. Он
говорит, - и с восхищением слушает самого себя; и чем больше говорит, тем
больше чувствует потребность говорить, - говорить без конца. И всегда для
своих разговоров выберет тезис самый неожиданный и самый блестящий: либо
пятую стихию, либо новое слово. "Будет носить чужое заношенное белье, -
скажет он, - пора произнести и свое собственное, новое слово". И, конечно,
надежду на произнесение этого нового слова возложит на самого себя.
Что носить чужое заношенное белье не лестно - это истина для всех
непререкаемая. Но Митрофан упускает из вида, что он носил это заношенное
белье добровольно, не замечая, что оно давно уже брошено за негодностью, и
радуясь только тому, что оно досталось ему с барского плеча. Цивилизованные
народы всегда имеют полный комплект белья, и потому меняют его так часто,
что обладателю рубища это может показаться даже прихотью. Стало быть, в том
нет ничего удивительного, что рядом с чистым бельем имеется порядочная куча
и заношенного; скорее же удивительно то душевное настроение, которое
заставляет останавливаться именно на заношенном белье предпочтительно перед
чистым. Кто ж виноват в существовании такого настроения?
Тайна этой переимчивости задним числом опять-таки объясняется слишком
большою талантливостью Митрофана.