Молодой человек читает, темноволосая лыжница (она назвалась Стеллой) обменивается банальностями с рыжей дамой. - Я лично предпочитаю Локарно, а не Лугано...
Камка - шелковая цветная ткань с узорами. Кампаньяр - участник военного похода. Кастелян - смотритель замка. Кивер - старинный военный головной убор...
Однако, с непривычки нести на себе фунтов двадцать пять - тридцать груза, я, добравшись до отведенной нам хаты, сначала даже сесть не мог..
Вы читаете «История одного города», страница 99 (прочитано 67%)
«Господа Головлевы», закладка на странице 73 (прочитано 34%)
«Дикий помещик», закладка на странице 4 (прочитано 75%)
«Медведь на воеводстве», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Премудрый пискарь», закладка на странице 4 (прочитано 100%)
«Современная идиллия», закладка на странице 159 (прочитано 50%)
Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин
"Соломенный город"). Отслушав заутреню, Грустилов вышел из церкви ободренный и, указывая Пфейферше на вытянувшихся в струнку пожарных и полицейских солдат ("кои и во время глуповского беспутства втайне истинному богу верны пребыва- ли", присовокупляет летописец), сказал: - Видя внезапное сих людей усердие, я в точности познал, сколь быст- рое имеет действие сия вещь, которую вы, сударыня моя, внутренним словом справедливо именуете. И потом, обращаясь к квартальным, прибавил: - Дайте сим людям, за их усердие, по гривеннику! - Рады стараться, ваше высокородие! - гаркнули в один голос полицейс- кие и скорым шагом направились в кабак. Таково было первое действие Грустилова после внезапного его обновле- ния. Затем он отправился к Аксиньюшке, так как без ее нравственной под- держки никакого успеха в дальнейшем ходе дела ожидать было невозможно. Аксиньюшка жила на самом краю города, в какой-то землянке, которая ско- рее похожа была на кротовью нору, нежели на человеческое жилище. С ней же, в нравственном сожитии, находился и блаженный Парамоша. Сопровождае- мый Пфейфершей, Грустилов ощупью спустился по темной лестнице и едва мог нащупать дверь. Зрелище, представившееся глазам его, было поразительное. На грязном голом полу валялись два полуобнаженные человеческие остова (это были сами блаженные, уже успевшие возвратиться с богомолья), кото- рые бормотали и выкрикивали какие-то бессвязные слова и в то же время вздрагивали, кривлялись и корчились, словно в лихорадке. Мутный свет проходил в нору сквозь единственное крошечное окошко, покрытое слоем пы- ли и паутины; на стенах слоилась сырость и плесень. Запах был до того отвратительный, что Грустилов в первую минуту сконфузился и зажал нос. Прозорливая старушка заметила это. - Духи царские! духи райские! - запела она пронзительным голосом, - не надо ли кому духов? И сделала при этом такое движение, что Грустилов наверное поколебался бы, если б Пфейферша не поддержала его. - Спит душа твоя... спит глубоко! - сказала она строго, - а еще так недавно ты хвалился своей бодростью! - Спит душенька на подушечке... спит душенька на перинушке... а бо- женька тук-тук! да по головке тук-тук! да по темечку тук-тук! - визжала блаженная, бросая в Грустилова щепками, землею и сором. Парамоша лаял по-собачьи и кричал по-петушиному. - Брысь, сатана! петух запел! - бормотал он в промежутках. - Маловерный! Вспомни внутреннее слово! - настаивала с своей стороны Пфейферша. Грустилов ободрился. - Матушка Аксинья Егоровна! извольте меня разрешить! - сказал он твердым голосом. - Я и Егоровна, я и тараторовна! Ярило - мерзило! Волос - без волос! Перун - старый... Парамон - он умен! - провизжала блаженная, скорчилась и умолкла. Грустилов озирался в недоумении. - Это значит, что следует поклониться Парамону Мелентьичу! - подска- зала Пфейферша.
... ...Кстати, читая тургеневскую "Новь", я приятно изумился, увидев, что он так же симпатически отнесся к типу русского так называемого радикального юноши (даже буквально в том же тоне!), как и я, за три года до него, в "Девятом вале", где мною впервые, под таким углом зрения, выведен революционер Столешников. Этого смелого шага с моей стороны никто тогда не заметил в печати, где царствовали только или грубые и цинические обличения этого типа в повестях Лескова и Крестовского, или мастерские шаржи Достоевского, огульно подводившего этот тип под больничный скорбный ярлык "тронувшихся умом" или "библейских свиней"1. Напоминаю мою повесть, собственно, для вас; мне дорого будет, если вы про себя сознаете истину моего напоминания. Я твердо верил и верю, что так называемые наши радикальные, революционные юноши — явление честное, привлекательное; мы, кончающие свое человеческое поприще, потому и хороши, тогда только и хороши, если сами были когда-то такими же юношами. Сидевши некогда по делу Петрашевского в каземате2, я прочел там в крепости "Неточку Незванову" Достоевского и, не зная его, страшно к нему привязался. Единственно это не охладило меня к его последним произведениям. Помните ли вы "Неточку"? Как она добыла ключ к библиотеке деспота — родича своего, прочла его книги, переродилась нежданно для него — и предстала ему, готовая на борьбу?.. Дивная вещь! Золотые, былые годы! Докончим беседу когда-нибудь лично ... Автограф. ЦГАЛИ, ф. 459, ед. хр. 1154. 1 Имеются в виду "Бесы" Достоевского с их эпиграфом из Евангелия (от Луки, VIII, 32—37) — о бесах, вселившихся в свиней. 2 Весной 1849 г. Данилевский, косвенно причастный к делу Петрашевского, был арестован и заключен в Петропавловскую крепость. Через два с половиной месяца, доказав свою "благонадежность", он был освобожден, причем следственная комиссия даже сочла нужным ходатайствовать перед Николаем I, чтобы содержание в крепости "не имело никакого влияния на его будущность" ("Голос минувшего", 1916, No 12, стр. 97—109). Некоторое время, впрочем, Данилевский еще находился под полицейским надзором (см. сб. "Петрашевцы", т...
